Конфликт Израиля и Ирана показывает важную тенденцию. Главная ошибка сильных демократических держав часто состоит в том, что они недооценивают гибкость противника. Фактическое военное поражение еще не значит готовность демонтировать политическую систему.

Война против Ирана, если оценивать ее через призму подписанного меморандума, стала именно таким случаем. США и Израиль смогли нанести иранскому режиму болезненный военный удар: вывести из строя большую часть командных структур, уничтожить объекты ПВО и ПРО, ракетные склады, инфраструктуру двойного назначения и элементы ядерной программы. Но после этого выяснилось, что военная победа сама по себе не равна капитуляции. Иранский режим не рухнул, не отказался от своей стратегической линии и не согласился на демонтаж тех инструментов, ради уничтожения которых операция, по сути, и начиналась.

Иными словами, поле боя было выиграно, но политическая игра — нет. В этом и заключается центральная проблема рамочного меморандума из 14 пунктов, который подписали президент США Дональд Трамп и президент Ирана Масуд Пезешкиан: он фиксирует не столько успех давления на Иран, сколько неспособность Запада довести давление до результата, который изменил бы архитектуру угрозы.

Ошибка первоначального расчета: удар не заменяет стратегии

Исходный тезис можно сформулировать жестко: если целью операции было не наказание Ирана, а изменение его поведения, то одной воздушно-ракетной кампании было недостаточно. Иран — не классическая армия, которую можно принудить к миру уничтожением нескольких эшелонов командования или духовных лидеров. Это режим, построенный на идеологии исламского радикального фундаментализма, в распоряжении которого репрессивный аппарат, сетевая система прокси и готовность перекладывать цену конфликта на собственное население, соседей и мировую экономику.

Поэтому изначально вопрос стоял не в том, способна ли Америка вместе с Израилем разрушить значительную часть военной инфраструктуры Ирана. Способна. Вопрос был в другом: какие рычаги останутся после первого удара, если Тегеран не сдастся? Если режим готов терпеть разрушения, закрывать информационное поле, подавлять протесты и одновременно наносить асимметричный ущерб через ракетные удары по союзникам США, через Ормуз, «Хезболлу», хуситов и другие каналы, то кампания должна была с самого начала строиться как многоступенчатая стратегия принуждения, а не как демонстрация силы.

В этом смысле тезис о том, что поставленных целей можно было добиться только более широкой стратегией — экономической блокадой, разрушением ключевых нефтегазовых доходов, политической изоляцией и, в крайнем варианте, угрозой смены режима, — не является призывом к бесконечной войне. Это констатация:

Почему военный разгром не превратился в капитуляцию

Первый этап операции создал иллюзию решающего перелома. Удар по верхушке режима, базам, складам, объектам ПВО и элементам ядерной инфраструктуры выглядел как достижение оперативного превосходства. Но оперативное превосходство не стало стратегическим. Иран не признал поражение, не отказался от ракетной программы, не согласился демонтировать прокси-сеть и не пошел на условия, которые США и Израиль могли бы представить как политическую победу.

Причина проста: у Ирана остался самый важный ресурс — способность наносить ущерб не напрямую, а через системную зависимость мира от энергетических артерий Персидского залива. Ормузский пролив стал не военным объектом, а главным активом и политической кнопкой. По данным EIA, в 2024 году через него проходило около 20 млн баррелей нефти и нефтепродуктов в день —примерно пятая часть мирового потребления жидких нефтепродуктов и более четверти мировой морской торговли нефтью. IEA оценивает, что в 2025 году через пролив проходило около четверти мировой морской торговли нефтью и около 20% мировой торговли газом (более 110 млрд кубометров СПГ, в основном из Катара и ОАЭ).

Именно поэтому блокада Ормуза стала не «тактическим эпизодом», а переломной политической точкой. У США и Израиля было превосходство в огневой мощи, разведке и технологиях. У Ирана — рычаг, позволяющий повышать цену войны для всего мира: инфляционное давление, рост цен на энергию, дефицит СПГ в Азии, давление на Европу, нервозность рынков и внутреннее недовольство избирателей в западных странах и особенно в США.

Здесь проявилась асимметрия демократий и диктатур — «Государство для граждан» напротив «люди-щепки, подтапливающие костер диктаторского режима». Американская администрация вынуждена учитывать общественное мнение, ситуацию на финансовых рынках, инфляцию, выборы в Конгресс и Сенат, реакцию медиа и союзников. Иранский режим не связан таким набором ограничителей.

Ормуз как главный аргумент Тегерана

Ормуз нельзя понимать только как узкий морской проход между Ираном и Оманом. Это символ глобальной уязвимости. Он достаточно широк и глубок для прохода крупнейших танкеров, но достаточно политически хрупок, чтобы угроза его закрытия мгновенно превращалась в фактор, влияющий на мировую экономику. Большинство стран Залива зависят от него как от экспортного горла: Кувейт, Катар, Бахрейн, значительная часть экспорта Ирака, часть саудовского и эмиратского экспорта, а также иранские поставки. Альтернативы есть только у Саудовской Аравии и ОАЭ, и то ограниченные.

По оценкам EIA, Саудовская Аравия и ОАЭ располагают работающими трубопроводами, позволяющими обойти Ормуз, но свободная резервная мощность таких маршрутов ограничена. Саудовский нефтепровод East — West ведет к Янбу на Красном море; ОАЭ используют линию к Фуджейре на побережье Оманского залива. Однако эти маршруты не могут заменить весь поток через пролив. Для СПГ ситуация еще жестче: IEA прямо указывает, что для катарских и эмиратских объемов СПГ, проходящих через Ормуз, практических альтернативных морских маршрутов нет.

Это и дает Ирану идеальный инструмент шантажа. Ему не обязательно физически и навсегда закрыть пролив в классическом смысле слова.

Иногда достаточно не полной блокады, а обозначенного риска блокады. Страховой рынок, фрахт и логистика сами начинают работать как усилители кризиса, что ограничивает свободу судоходства или делает ее невозможной.

Как выяснилось, даже если США заявляли, что Иран «не контролирует» пролив и что движение продолжается, сам факт угрозы уже меняет поведение рынка. Именно в этом стратегическое преимущество Ирана: не абсолютный контроль над морем, а способность производить достаточно ожиданий риска, чтобы мировой финансовый рынок начал платить политическую цену.

Переговоры: как военное давление превратилось в политическую уступку

Цели США и Израиля были понятны: остановить ядерную программу, вывести или нейтрализовать обогащенный уран, ограничить производство баллистических ракет ракетами малой дальности (300–500 км) и прекратить поддержку прокси — «Хезболлы», ХАМАС, хуситов и других элементов иранской региональной сети. Кроме этого, обеспечить влияние на поставки энергоносителей в Китай, а также снизить региональное влияние Китая на Ближнем Востоке. Это был максимум, ради которого имело смысл начинать операцию такого масштаба.

Но переговоры показали: Иран готов обсуждать форму паузы (меморандум), не отказываясь от фундамента силы. Иран не готов добровольно отказаться от того, что делает его региональной державой: ракетной программы, ядерного порога и прокси-инфраструктуры. Именно поэтому меморандум, если его рассматривать как промежуточный, политический итог войны, выглядит для США проблемным, если не сказать провальным.

Для Трампа и американской администрации главным мотивом становится прекращение энергетического кризиса. Это рационально с точки зрения внутренней политики: рост цен на нефть, газ, перевозки и страхование быстро превращается в инфляцию, а инфляция — в электоральное наказание, особенно накануне выборов в Сенат и Конгресс. Но рациональность такого решения для Вашингтона не означает его выгодность, если рассматривать военные, политические и даже экономические последствия на более долгий период для США и всех региональных союзников.

С точки зрения Тегерана, результат почти идеален: выдержать удар, не капитулировать, связать открытие Ормуза с уступками, заставить США искать компромисс и представить это внутри страны как доказательство стойкости режима. Даже если Иран потерял значительную часть инфраструктуры, он сохранил политическую субъектность и право диктовать повестку переговоров, а также усилил ось Китай — Иран (и даже РФ).

Новое региональное уравнение

Самый опасный элемент меморандума — не только Ормуз. Гораздо опаснее связка Ормуз — Ливан — Израиль. Еще две недели назад делегации Израиля и Ливана вели прямые переговоры о ликвидации угрозы — «Хезболлы» и исключения влияния Ирана как деструктивной силы в регионе. Сейчас Ирану удалось включить в рамку соглашения прекращение огня «на всех фронтах», включая Ливан, что означает качественное изменение правил игры. «Хезболла» перестает быть только ливанской террористической организацией или иранским союзником. В политической логике меморандума она превращается в часть иранского переговорного периметра, официально становится частью военной инфраструктуры Ирана.

Для Израиля это принципиально. До сих пор Израиль настаивал на праве самостоятельно отвечать на угрозы со стороны «Хезболлы». Но если каждая израильская операция в Ливане теперь может быть представлена Тегераном как нарушение общего меморандума, а ответом становится угроза Ормузу, то Иран получает рычаг давления не только на США, но и на Израиль. Механизм прост: «Хезболла» провоцирует или наращивает угрозу; Израиль отвечает; Иран объявляет, что региональный режим перемирия нарушен; мировой рынок пугается Ормуза; Вашингтон давит на Израиль, чтобы «не сорвать соглашение».

Так возникает новый треугольник зависимости:

Для Ирана такой механизм выгоден именно потому, что он перекладывает цену конфликта с себя на других. Израиль должен платить ограничением свободы действий. США — риском экономического и политического кризиса. Страны Залива — страхом за экспорт. Европа и Азия — ценами на энергию и инфляционным давлением.

Почему США не могут просто «занять пролив»

На первый взгляд кажется: если американский флот сильнее, почему он не может физически оттеснить Иран и гарантировать проход? Ответ состоит в том, что Ормуз — не обычный участок моря, который можно занять как плацдарм. Это международный морской коридор рядом с иранским побережьем, с плотным гражданским судоходством, сложной правовой рамкой, риском ошибок, минами, береговыми средствами, маломерными судами, дронами и ракетными угрозами. Полный контроль потребовал бы не только кораблей, но и постоянного подавления угроз на берегу, а это уже означает новую фазу войны, которая невозможна без высадки сухопутных дивизий на территорию Ирана.

Кроме того, прямое «занятие» пролива означало бы политическое решение с огромными последствиями: конфликт с Ираном мог бы перейти в затяжную кампанию, затронуть суверенитет Омана и других государств региона, вызвать сопротивление Китая и части мирового Юга, усилить антиамериканскую мобилизацию и спровоцировать новые атаки на базы США, инициировать подъем общественного движения в США и в мире против действий администрации Трампа. Поэтому Вашингтон предпочитает не оккупационную логику, а логику управления риском: удерживать пролив открытым настолько, насколько это возможно, не превращая конфликт в бесконечную войну.

Альтернативные маршруты: почему Залив не может быстро освободиться от Ормуза

Саудовская Аравия имеет самый важный обходной маршрут: East — West Pipeline к Красному морю. ОАЭ имеют трубопровод к Фуджейре, позволяющий экспортировать часть нефти в обход пролива. Иран теоретически развивал направление Горех — Джаск к Оманскому заливу, но его фактическая роль остается ограниченной. Кувейт, Катар, Бахрейн и значительная часть иракского экспорта остаются сильно зависимыми от Ормуза.

В ближайшей перспективе страны Залива могут расширять резервуарные мощности, строить дополнительные линии к Красному морю и Оманскому заливу, увеличивать мощность Фуджейры, развивать нефтехимическую переработку внутри региона, заключать договоры об обменных поставках и страховых гарантиях. Планирование ж/д веток через Иорданию и Израиль также связано с нормализацией отношений, которая напрямую зависит от исхода данного конфликта. Таким образом, быстрых и эффективных решений в течение 1–2 лет просто нет. Трубопроводы такого масштаба требуют больше времени, огромных инвестиций, безопасности маршрутов и политических соглашений. А для СПГ, особенно катарского, проблема почти не имеет краткосрочного решения: газ нельзя просто перенаправить по сухопутной трубе к Красному морю без гигантской инфраструктурной перестройки, а строительство газопровода через Сирию в Турцию связанно с неменьшими политическими рисками.

Поэтому Ормуз остается не просто географическим узким местом, а структурной зависимостью. Иран это понимает лучше многих западных аналитиков. Иран намного слабее США по всем параметрам, но он находится у рычага, который имеет прямое влияние на мировую экономику.

Меморандум как документ слабости, а не мира

Проблема меморандума не в самом факте переговоров. Любая война заканчивается политическим документом. Проблема в том, что будущее мировое соглашение, судя по логике меморандума, не устраняет причины войны. Оно не отвечает на вопрос: что произойдет, если Иран продолжит развивать ракетную программу? Что будет, если ядерная программа будет восстановлена в другой форме? Что будет, если «Хезболла» под прикрытием перемирия начнет восстановление сил? Что будет, если Ормуз снова станет инструментом давления?

Если на эти вопросы нет жесткого ответа, любой документ становится не рамкой мира, а инструкцией для следующего шантажа. Тегеран получает сигнал: блокада или угроза блокады работает. Давление на энергорынок заставляет Вашингтон торопиться. Связка Ливана с Ормузом заставляет США ограничивать Израиль. А сохранение прокси позволяет Ирану воевать чужими руками, не объявляя войну напрямую.

Именно это делает нынешний баланс опасным. Он не стабилизирует регион, а переносит конфликт в новую форму.

Что могут сделать США: три возможных пути

Первый путь — компромисс. США добиваются открытия Ормуза, снижения цен и временного затишья, но фактически оставляют Ирану ключевые элементы силы. Это самый удобный вариант для краткосрочной политики и самый опасный для долгосрочной стратегии. Он покупает спокойствие сейчас ценой усиления Ирана в будущем в преддверии следующего кризиса. Этот путь открывает Ирану новые возможности шантажа, которыми он обязательно воспользуется.

Второй путь — контролируемое принуждение. США сохраняют меморандум/мирный договор как дипломатическую рамку, но заранее прописывают автоматические последствия за нарушение: восстановление санкций, морское сопровождение, удары по конкретным военным активам, усиление обороны стран Залива, помощь Израилю в нейтрализации прокси и расширение обходной энергетической инфраструктуры. Такой путь сложен, но он дает шанс превратить меморандум из бумаги в механизм сдерживания. США обязаны найти эффективные рычаги давления на Иран, иначе такой путь маловероятен.

Третий путь — стратегическая эскалация. Если Иран продолжит блокировать Ормуз и использовать меморандум как инструмент диктата, США могут вернуться к логике принуждения через военную и экономическую силу. Но тогда Вашингтон должен честно признать:

Это требует политической воли, международной коалиции и готовности выдержать экономическую турбулентность. США обязаны найти путь договориться с партнерами и союзниками, изменить подход Европы «это не наша война», быть готовым к политически-электоральным и человеческим жертвам в случае высадки сухопутных частей на территорию Ирана.

Израильский вывод: нельзя отдавать безопасность на рынок нефти

Для Израиля главный урок особенно жесток: если безопасность страны становится зависимой от желания Вашингтона удержать цену нефти, это стратегически опасная ситуация. Союз с США остается фундаментальным, но союз не отменяет различия интересов. Для США Ормуз — вопрос мировой экономики и политической стабильности. Для Израиля «Хезболла», иранские ракеты и ядерная программа — вопрос выживания.

Поэтому Израиль должен настаивать на том, что никакой меморандум США — Иран не может ограничивать его право отвечать на непосредственные угрозы.

Для ОАЭ, Бахрейна, Саудовской Аравии ситуация усложняется тем, что в результате подписания меморандума Иранское влияние в регионе заметно усиливается прямо пропорционально ослаблению влияния США. Это создает новую политическую реальность, которая повлияет на внешнюю политику этих стран, которая в свою очередь повлияет на торгово-экономические отношения и политические союзы в регионе.

Победа, которая не стала результатом

Война против Ирана показала пределы силы без политической стратегии и детального планирования всех этапов операции. США и Израиль смогли нанести Ирану тяжелый удар, но не смогли превратить этот удар в капитуляцию режима или в демонтаж его угроз. Иран потерял многое, но сохранил главное: способность связывать свою безопасность с безопасностью мировой экономики.

Поэтому вопрос после меморандума звучит не так: закончилась ли война? Правильный вопрос другой: кто теперь управляет ценой мира? Если цену мира определяет режим, который способен закрыть Ормуз, прикрыть «Хезболлу» и сохранить ракетно-ядерный шантаж, то мир ли это? Или это отсрочка следующей, гораздо более кровопролитной войны на условиях противника.

Аркадий Цейтлин