С конца прошлого года военные в личных разговорах все чаще упоминают такой факт: попасть на передовую становится все сложнее — до нее можно просто не дойти. «Kill-зона» — дистанция в два десятка километров до линии боевого соприкосновения — забирает много людей с обеих сторон. Там господствуют дроны, которые убивают изощренно: сначала ранят человека, а когда за ним приходит группа эвакуации — убивают всех. Это запрещено Женевской конвенцией, но военные действия уже давно вышл за пределы любых правил.

Ждать эвакуации — что россиянам, что украинцам — приходится подолгу. А многие не дожидаются.

— Само по себе дойти до линии соприкосновения уже трудно. Потому что кругом коптеры, «птички». Чаще всего они запускают в «карманчик», а потом начинают долбить. Выйти назад еще сложнее — особенно раненым. У меня знакомый, Саня, две недели раненый в землянке пролежал. Он себе пальцы отрезал, потому что они гнить начали, — рассказывал «Новой» зимой 2025 года штурмовик российской армии Руслан с позывным «Космос».

Руслан говорит, что медики часто не могут вынести раненых, потому что их учат отступать при опасности.

— Мы перебегали железную дорогу с раненым, и когда над нами появились «птички», медик, 19-летний парень, бросил носилки и побежал прятаться. А человек у нас упал на железку просто.

— Тяжело вытягивать ребят. Страшно. Идете впятером за раненым, ни спрятаться, ни убежать невозможно — и в это время в тебя всё летит: миномет в твою сторону стреляет, пулемет… Я не знаю, как это описать. Тяжело, — рассказывает медик с позывным «Амулет».

По его словам, бригады эвакуации и сами в зоне риска.

— Мы ведь те же штурмовики, только еще и медики: ходим вместе со штурмовыми отрядами. Да мне и самому штурмовать приходилось, и стрелять, и раненых вытягивать. Самое страшное, что я видел, — когда снаряд попал в голову нашему парню. Он буквально в четырех метрах от меня был. Просто не стало головы, и всё. Парнишка — бывший заключенный. Напросился ко мне в группу. Мы его привезли, тренировали, я его медицине обучал и взял к себе: вроде крепкий он был, головастый. И в тот день у нас был штурм: мы бежали чуть сзади штурмовиков, метрах в ста от них. Бежали к «трехсотому», и только я отвернулся — прилет. И всё, человека как не было.

Другой медик с позывным «Яга» рассказывает, что на фронте тяжело добраться до раненых из-за постоянных обстрелов и висящих в небе коптеров.

— Бывает, прямо на пути эвакуации вся тропа закидывается минами-лепестками, колокольчиками. Просто полностью минное поле, по нему не пройти ночью. Днем тоже маловероятно. Сложно передвигаться по таким местам. Эвакуация затрудняется. Сутками и неделями люди не могут выбраться. И забрать их нет возможности: только смотришь и думаешь: живой он там еще или нет. Чудеса, конечно, иногда случаются: в декабре был случай, что наш парень четверо суток пролежал под кустом с ранением. А там и снежок, и ледяной дождь прошелся. Но он не вытек только потому, что получил легкое обморожение, и оно помогло ему не умереть. Замедлило некоторые моменты — свертываемость крови, густоту. Это ему помогло. Плюс, конечно, то, что он качественно перевязал себя, перетянулся. Двигался, ползал по возможности.

Но могут ли раненые с обеих сторон рассчитывать на «легкие обморожения» и другие случайности? Или политики в обеих странах всё же могут проявить волю не добивать их?

А что я могу сделать?

Прекратить огонь, чтобы вывезти раненых с поля боя!

Подпиши петицию основателей, соучастников и читателей «Новой газеты» прямо сейчас