Последыш

Крестьяне-странники, искатели счастливого человека,в главе «Последыш» замечают возле деревни Вахлаки странную картину: местные крестьяне ведут себя так, будто крепостное право не отменили. Завидев подплывающую к покосу, где работают крестьяне, лодку с помещиком, бурмистр Влас предупреждает:

— Помещик наш катается,
— Промолвил Влас — и бросился
К рабочим: — Не зевать!
Коси дружней! А главное:
Не огорчить помещика.
Рассердится — поклон ему!
Похвалит вас — «ура» кричи…

Крестьяне слушаются своего старого князя, снимают перед ним шапки, покорно выполняют его глупые распоряжения: разметать уже сметанный стог отличного сухого сена, потому что сено кажется ему сырым. При этом Влас рассказывает, что «и сенцо-то самое, и пожня — не его!», а крестьянской «вотчины». Видно, что изображать подчинение крестьянам в тягость: кто-то из них даже произносит «пойдем ломать камедь».

Влас объясняет, что всё это значит. Местный помещик, князь Утятин, до того не хотел верить, что крепостное право отменили, что его хватил удар. Казалось, он скоро умрет. Приехали его сыновья, «гвардейцы черноусые», с женами — делить наследство. Но князь собрался с силами, восстал с одра и проклял всех тех помещиков, которые предали «права свои дворянские, веками освященные», а заодно изругал и своих детей: назвал их «трусами подлыми», сказал, что никакие они не князья Утятины, а подкидыши, раз так легко поступаются своими правами, и выгнал вон.

Одна из невесток сказала князю, «что мужиков помещикам велели воротить!». Старик поверил, отслужил благодарственный молебен и стал по-прежнему самодурствовать в своих бывших владениях. А будущим наследникам пришлось договариваться с крестьянами, чтобы те помогли морочить старика, делая вид, будто все идет по-старому. За это молодые князья пообещали отдать крестьянам прекрасные заливные луга в пойме Волги.

«Камедь» далась крестьянам нелегко:

Морочить полоумного
Нехитрая статья.
Да быть шутом гороховым,
Признаться, не хотелося.
И так я на веку,
У притолоки стоючи,
Помялся перед барином
Досыта!

— говорит бурмистр Влас.

Крестьяне из деревни Вахлаки переживают тяжелый внутренний конфликт. Валять дурака и прикидываться верными рабами нетрудно и, вероятно, делать это придется недолго: врачи обещали, что князь протянет не дольше двух-трех месяцев.

Такой трещиной становится требование барина выпороть мужика Агапа. Изруганный барином за провинность, Агап не стерпел и ответил ему тяжелой бранью. Барин требует порки, деревня уговаривает Агапа покричать в сарае, будто ему больно. Агап не соглашается до тех пор, пока его не спаивают до полусмерти. Он кричит, его выносят из сарая мертвецки пьяного — и он в самом деле умирает. Комедия кончается трагедией: того, кто не желает участвовать в комедии, принуждают к этому против его воли, и хотя крепостного права больше нет, насилие продолжается и убивает.

И оказывается, что старый князь, хотя ему не принадлежит уже власть над бывшими крепостными и взрослыми детьми, всё еще управляет ими, потому что одни по-прежнему боятся, а другие, с одной стороны, уже привычные, а с другой — не хотят упустить выгоду. Впрочем, об обещании передать крестьянам заливные луга молодые князья забыли сразу после смерти отца.

Газета для диктатора

Сейчас, когда мы говорим об искусственном информационном пузыре — вроде того, в котором держали престарелого, выжившего из ума князя Утятина его домашние, лакеи и крестьяне, — мы редко вспоминаем некрасовский текст, поэму мало кто внимательно читает (а зря). Куда ближе к нам по времени — и куда чаще сегодня вспоминается другой пример: специальная газета, которую в единственном экземпляре печатали для португальского диктатора Антониу Салазара, когда его, как и некрасовского князя, разбил инсульт.

Салазар тридцать с лишним лет, с 1932 по 1968 год, правил страной, жестоко преследуя оппозицию, подавляя политических противников и диссидентов. О нем подробно рассказывает, например, итальянский журналист Марко Феррари в книге «Диктатор, который умер дважды», опубликованной в 2020 году (на русском языке в 2024-м). Салазар в этой книге так уверен в своем предназначении, что почти не сомневается в бессмертии:

Когда диктатор перенес инсульт («удар», как и некрасовский Последыш), окружение не стало сообщать ему, что реальная власть больше ему не принадлежит, и создало вокруг него особый мир, в котором он оставался правителем. Для современных социологов и политологов это самый яркий пример «дилеммы диктатора» — неизбежного парадокса авторитарного общества: чем сильнее репрессии против оппозиции, тем меньше у диктатора понимания, что происходит на самом деле.

«Дилемму диктатора» описал в 1998 году канадский политолог и экономист Рональд Уинтроуб в книге «Политическая экономия диктатуры». Уинтроуб писал, что несмотря на свою огромную власть над обществом, диктатор не может быть уверен в том, что люди говорят ему правду и действительно поддерживают режим.

Деградация неизбежна

Математик и статистик Вахтанг Путкарадзе из университета Альберта (Канада) посвятил феномену искусственной среды, создаваемой для диктатора, свою научную работу под названием «Дилемма диктатора: искажение потока информации в автократических режимах и его последствия». Работа интересна тем, что она использует математическую модель для описания этого феномена. Путкарадзе говорит, что диктатуры часто приходят к власти, обещая быстрые и эффективные решения проблем общества. Однако сам диктатор не может проводить эти решения в жизнь в одиночку, он окружен советниками и чиновниками. Поскольку провалы в выполнении планов могут жестоко караться, чиновники боятся сообщать плохие новости, информация корректируется, и ложь постепенно становится нормой. Существенную роль в искажении реальности играет и принцип подбора советников не столько по способностям, сколько по личной преданности.

Математическое моделирование ситуации, которое провел Путкарадзе, показывает: диктатура сначала может улучить ситуацию в обществе, но затем система становится нестабильной. Мощная пропаганда, необходимая для поддержки режима, искажает информационный поток. Качество обратной связи, которую получает диктатор, ухудшается. Его экономические решения, принятые на основе ложной информации, всё чаще ошибочны, а его контроль над обществом ослабевает из-за неадекватности его решений. Страна постепенно деградирует. При этом, подчеркивает ученый, сам диктатор продолжает считать, что дела идут «не идеально, но вполне нормально» (здесь особенно ярким примером может служить Николае Чаушеску, до последних дней не только своего правления, но и своей жизни уверенный, что всё под контролем).

и это разрушение происходит не из-за злой воли конкретных людей: это практически естественный процесс. При этом, пишет Путкарадзе, «диктатор может желать объективной информации, но у него нет способов собрать ее» — и «по мере того, как реальное положение дел ухудшается, диктатор все меньше понимает, в каком состоянии на самом деле находится страна». Самым известным примером искусственной реальности Путкарадзе называет потемкинские деревни.

Такая система должна была бы быстро рухнуть, но в реальности, подчеркивает ученый, ей помогают дольше удерживаться на плаву случайные факторы (это, к примеру, хороший урожай, высокие цены на нефть, слабость внешних противников и т. п.). Но случайности не спасают систему — они только продлевают ей жизнь, откладывают тот момент, когда накопленная ложь становится неуправляемой. Но рано или поздно эта конструкция обрушивается под собственной тяжестью.

Алло? Алло?

Пример Чаушеску особенно страшен катастрофическим масштабом разрыва между реальностью и информацией, доходившей до вождя. Здесь всё развивалось по описанной модели: система фильтровала плохие новости, чиновники боялись сообщать правду, режим создавал иллюзию всенародной поддержки. На съезде Румынской коммунистической партии в ноябре 1989 года Чаушеску единогласно переизбрали на пост генерального секретаря ЦК РКП; он удостоился 62 стоячих оваций. А уже 21 декабря, после беспорядков в Тимишоаре, он решил выступить на митинге своих сторонников на Дворцовой площади. Но толпа начала шуметь и свистеть. Чаушеску был совершенно не готов к такой реакции, не ожидая всплеска народной ненависти. Ему советовали уйти, он переспрашивал: «Алло? Алло?» — и пытался начать речь.

Но уже на следующий день чете Чаушеску пришлось спасаться от осаждающих дворец демонстрантов на вертолете.

Митинги поддерживающих сторонников — это почти буквальное воплощение той «камеди», которую валяют крестьяне князя Утятина: одни искренне, как лакей Ипат, выражают любовь, другие, как бездельник Клим, который вызвался играть перед барином роль бурмистра, изображают энтузиазм, пучат глаза и выкрикивают:

Отцы! руководители!
Не будь у нас помещиков,
Не наготовим хлебушка,
Не запасем травы!
Хранители! радетели!
И мир давно бы рушился
Без разума господского,
Без нашей простоты!

Пример Чаушеску прекрасно ложится в описанную Путкарадзе модель:

Румынская революция 1989 года стала одной из первых революций, которую весь мир мог наблюдать практически в прямом эфире. И здесь стало видно, как человек, который привык к долгим стоячим овациям, впервые сталкивается с настоящей реальностью толпы, и как искусственная реальность рушится, как карточный домик.

Это было навсегда

Феномен коллективного участия в ритуалах, в смысл которых никто не верит, описал в своей книге «Это было навсегда, пока не кончилось» (2015) антрополог Алексей Юрчак, профессор Калифорнийского университета в Беркли*. Рассказывая о позднем Советском Союзе, он говорит о том, почему люди продолжали участвовать в практиках, смысл которых уже был выхолощен. Они не обязательно лицемеры или испорчены двоемыслием: их поведением управляет сложное сочетание самых разных факторов. Это не только страх наказания или искренняя вера в идеалы — это и инерция, и привычка соблюдать правила, сохраняя внутреннюю дистанцию, и многое другое. Систему уже никто не воспринимает буквально, но все продолжают жить в ней, и она кажется стабильной, даже вечной.

Британский режиссер Адам Кертис снял документальный фильм «Гипернормализация» (2016), отталкиваясь от идей Юрчака. В его фильме демонстрируется, как целые общества оказываются внутри упрощенной, отредактированной реальности. Все понимают, что общепринятая картина жизни фальшива, но продолжают в ней жить, не видя альтернативы.

Правда подменяется декорацией не только для диктатора, но и для тех, кто эти декорации строит. Коллективная, последовательная, многолетняя ложь входит в привычку и нормализуется. (Об этом — солженицынское «Жить не по лжи».) Но некоторых тошнит, как бурмистра Власа. А некоторые не желают вписываться в эту реальность, как Агап, для которого игра в покорных рабов — не игра, а унижение.

Ложь во спасение

Есть у этой дилеммы и другое измерение — не политическое, а человеческое. Не всегда искусственная реальность возводится из страха — иногда из любви. В немецком фильме «Гуд бай, Ленин!» искусственная реальность держится не на насилии, а на особым образом понятой заботе. Герой фильма, Алекс, создает информационный пузырь для своей матери, убежденной коммунистки Кристианы, когда она только выходит из комы после инфаркта. Любой стресс может ее убить — и любящий сын не говорит ей о падении Берлинской стены, об объединении Германий, а продолжает поддерживать иллюзию, что она по-прежнему живет в социалистический стране. Он даже снимает для нее выпуски новостей об успехах социалистического строительства. Фильм — печальное прощание с прошлым, с уходящей ГДР. И для Кристианы в финале важным оказывается даже не то, что реальность изменилась, — а то, с какой любовью и заботой сын пытался от нее это скрыть.

Но почему же человеку бывает так трудно принять новую реальность, даже если он не диктатор, а обычный семейный тиран? Почему окружающим приходится так тщательно его оберегать, что вокруг него выстраивают ряды декораций, заменяющих реальность?

Все герои этих историй, реальных и придуманных, — люди максимально негибкие, убежденные в стопроцентной собственной правоте. В их мире может быть только тот порядок, который им представляется правильным. Другого настолько не может быть, что столкновение с новой реальностью вызывает у них шок, как у персонажа старого анекдота, которого медсестра в роддоме поздравляет с рождением ребенка. «Сын?» — спрашивает он. «Нет», — отвечает медсестра. «А кто?!»

Жесткий диктатор, не готовый к переменам; перемены, которые не остановить; общий страх; немного корысти (кому-то выгодно, чтобы тиран оставался живым и пребывал в заблуждении как можно дольше, кому-то пообещали заливные луга); общая привычка жить в искривленном мире — притерпелись, приспособились, живем как-то, — и пузырь вранья надувается будто бы сам собой.

Но иногда находятся те, кто не хочет «валять камедь», как Агап. Кто не боится.

Или просто говорит: «А король-то голый».

Пузырь непременно лопнет. Об этом говорят и старая сказка, и некрасовская поэма, и исторические примеры, и математическая модель.

* Властями РФ признан нежелательной организацией.