Истории моральных подъемов и падений людей — эти истории едва ли не самое интересное, что связано с нашим существованием. Главная пища мифа, мировой литературы, кинематографа. С одной стороны — вечная тема. А с другой — огромное разнообразие в контексте времен, культур, обстоятельств.

К примеру, нет ничего скучнее и обыденнее морального падения человека во времена диктатуры. Оно происходит настолько легко и естественно, что начинает восприниматься как норма. «Банальность зла». И, напротив, моральная сила и стойкость в такие времена — одно из самых достойных зрелищ и состояний, что человеку доступно.

Но поговорим о падениях. Даже в схожих обстоятельствах люди падают под разными мотивами. В своих размышлениях о сегодняшних буднях одной известной страны наш друг Дмитрий Быков* отмечает, что:

«…нынешние низости совершаются по доброй воле и с максимальным душевным комфортом, а равно и с полным сознанием безнравственности всех этих доносов и ликований».

Такой человек становится не субъектом, а исполнителем, подданным. А самое «низкое» заключается в том, что свой отказ от собственной воли, от независимой картины мира, свое подданство — он приемлет с удовольствием и рвением. Некоторые же являют особую инициативу и несут к властям имена тех, кто подданным быть не согласен.

Как говорит Быков, всё это не объясняется простым желанием «отвести удар от себя, успеть раньше». Это не просто вынуждаемая опасными реалиями адаптация. «Только не меня!» — как Уинстон у Оруэлла в «1984». Это, по словам Быкова, особый вид человеческой реализации, «экстаз падения», — попытка таким вот образом «добрать» энергий в свое само по себе неполноценное, скудное бытие. С полным осознанием того, что с моральной точки зрения это есть именно падение и «низость».

* * *

Да, всё это так, если допустить, что над людьми есть лишь один, универсальный моральный кодекс. Обобщенно говоря, христианско-кантовский кодекс, где речь про свободу, про «не убий» и про то, что всякий человек есть цель-в-себе, а никогда не средство. Тогда те, кто практикует «экстаз падения» и «банальность зла», — те внутри себя знают, что перешли черту и встали на «темную сторону». Это если прав был Тертуллиан и, действительно, по природе своей душа каждого человека — «христианка».

* * *

Самый архаичный свод моральных установок относится к родоплеменным временам человечества. Еще нет индивида как самостоятельной единицы, нет представлений о мире и жизни, которые отличались бы от тех, что разделяет всё племя. Та земля, что за пределами земли племени, — это либо угроза, либо новый шанс для охоты и грабежа. Так или иначе, это темная, враждебная земля. В отношении к ней и ее обитателям дозволено всё.

И напротив — земля своего племени абсолютно священна. Своя земля, под которой понимается не столько территория, сколько свой социум, общежитие. Священен, прежде всего, социум, а скрепляют это священство три вещи: ритуал, табу и вождь. Это неприкосновенные вещи, без них социум не устоит, — так говорят и вожди, и жрецы почитаемых богов. А потому нарушение табу, непочтение к ритуалу, неповиновение вождю — за всё ждет наказание. Одно из самых устрашающих, практически вровень со смертью, — изгнание из племени. Человек, который объявлен изгоем, — по сути, перестает считаться человеком. Он — выродок, неугодный ни людям, ни богам.

Каждый индивид пребывает под постоянным надзором этих чувств — что, собственно, и составляет его моральный кодекс.

Кодекс убеждает индивида, что его жизнь лишь в незначительной части принадлежит ему самому, но прежде всего — роду, богам и вождю. Он обязан им, само его существование есть длящийся акт долга перед ними. И вины за то, что свой долг ему никогда полностью не оплатить. Это в принципе неоплатный долг. Впрочем, есть одно средство, которое больше всего удовлетворяет строгих кредиторов. Средство называется — жертва.

* * *

Во всех архаичных сообществах, еще не знакомых с философией и отвлеченными универсальными идеями, — жертвоприношение было центральной частью, столпом морального бытия. Всё, что связано с темой жертвы, — по умолчанию наделялось священными и моральными характеристиками.

С одной стороны, как индивиды по отдельности, так и сообщество в целом — все ощущали себя потенциальной жертвой. Прежде всего, жертвой судьбы, которая представала беспощадной силой, неведомо зачем забрасывающей человека в этот мир и в любой момент готовой уничтожить его. Это вырабатывало фатализм и покорность обстоятельствам — если такова судьба, то нет смысла роптать и противиться. На фатализме человеческие сообщества могли веками выносить самые одиозные диктатуры своих властей — это была своего рода жертва, которую люди платили судьбе. Точнее, своим представлениям о судьбе. И практически во всех архаичных социумах самой очевидной судьбоносной силой представлялась сила земной власти. Жертвенная покорность судьбе и властям — в этом была основа моральной благонадежности.

С другой стороны, жертвой совсем не обязательно должны быть почитающие судьбу и власть участники социума. Жертву можно заменить, т.е. перенаправить уплату морального долга. И в категорию жертвы начинают попадать все, кто так или иначе выделяется из общественного целого, — все, кто нарушает или потенциально может нарушить баланс отношений с судьбой и властью, т.е. претендует на роль изгоев.

Так достигаются сразу две цели: социум избавляется от тревожащих его элементов, а судьба, т.е. власть, получает свою пищу и, как надеются лояльные подданные, на какое-то время насыщается. Поддерживать баланс, или, другими словами, скармливать власти тех, кто его может нарушить, — это моральный долг всякого, кто дорожит спокойствием целого.

Впрочем, если внутри социума уже не остается тех, кто может стать достаточной жертвой для власти-судьбы, — ею становится соседнее племя. Но и начавшаяся война имеет для лояльных подданных абсолютно оправданный, моральный характер. Ибо они убеждены, что всё это делается лишь для одного — для сохранения целого. А «целое» для тех, кто по-настоящему, ответственно морален, это никоим образом не весь мир, но это — их племя с их вождями, богами и убеждениями.

* * *

Читая этот небольшой набросок о древней родоплеменной морали, найдется хоть кто-то, кто не узнает здесь реалий наших сегодняшних дней? Да, уже немало веков люди живут, весьма неплохо зная о евангельских наставлениях, гораздо меньше — о кантовском моральном императиве и кое-что представляя себе о Всеобщей декларации прав и свобод. Но архаическое наследие никуда не исчезло. Когда колеблется тонкий слой цивилизации и культуры, это наследие выходит наружу и заявляет о себе так, словно ничего иного и не бывало. И тогда в головах у большинства перестают работать понятия нравственного падения, греха, кармы, но остается лишь восприятие слепой и безжалостной силы, исходящей от судьбы. И желание к этой силе прильнуть.

Вероятно, мы живем в таком мире, где люди, исходящие из разных моральных кодексов, — никогда не поймут друг друга.

* Внесен в реестр «иноагентов».