Игроки в петанк, загорающие на пляже, сапбордисты на волнах под скалами Геленджика и яхты под алыми парусами в Анапе — Черноморье, на взгляд из-за солнечных очков, как было теплым раем холодной страны, так и осталось.

Покажет видео: все в огне, как на кадрах из «Экипажа». И добавит: мы все время ждем новой атаки, каждый день. Туапсе — его нефтеналивной терминал, его нефтеперерабатывающий завод, стоящий почти в центре города, его железная дорога, проходящая город насквозь, — это кошонет для украинских беспилотников.

Среди тех, кто смотрит на этот петанк снизу, побеждает тот, кто окажется дальше.

Все включено

Дальше всех от экологических катастроф и эха большой политики — Геленджик. Правда, как и во всех аэропортах края, ожидание самолета — нервотрепка, ожидание посадки — лотерея, но если уж борт встает на крыло над рябящей водой, то всё: можно выдыхать столичную пыль и вдыхать чистый соленый воздух. Подкатят трап, вы, прищурившись, увидите белую голливудскую надпись на горе, и кто-то сзади, сидевший в самом хвосте самолета, объявит самонадеянно: «Это Бразилия, детка!»

И, как ни странно, окажется не так уж далек от истины: Геленджик — один из тех немногих приморских городов, в котором импортозамещение в глаза не бросается. Он сильно похорошел за последние лет пять — экономист диагностировал бы, что конкуренция стимулирует развитие, и не ошибся. Циник бы добавил, что и катастрофы, стимулирующие конкуренцию, стимулируют развитие, — и тоже не ошибся. Пицундские сосны вдоль белоснежного парапета, вместо забегаловок — павильоны, за ними — пятизвездочные отели, стильные, по-московски одетые гуляющие. И даже вывески типа «Ресторан Сан-Ремо», в любых других декорациях выглядевшие бы безнадежно провинциально, здесь смотрятся почти на месте. Купающихся мало, но не из-за того, что не едут, а из-за погоды: несмотря на начало июня — ветер и чуть за десять Цельсия. Над волнами, как поплавки, виднеется только пара голов — и можно делать ставки на то, сколько стоило их «все включено», которое они теперь так старательно окупают.

Идиллический курортный пейзаж с искрящимися на солнце волнами омрачают только водоросли — Черное море в начале сезона сильно цветет. Но течение, идущее от Абхазии к Крыму, не заносит сюда ни анапского мазута, ни туапсинской нефти. Беспилотникам здесь тоже ловить особо нечего, и хотя экран телефона то и дело загорается оповещением об опасности по Краснодарскому краю, все спокойны: это не к нам.

Даже закрытие и открытие аэропорта — от его работы здесь хоть как-то зависят разве что пятизвездочные отели, «пятерки»”. Во все остальные местные «тройки», мини-отели, гостевые дома и прочие постоялые дворы на самолетах просто не залетают. В отличие от Сочи, куда не по воздуху добраться сложнее и где из-за постоянных закрытий аэропорта многие пострадали, Геленджик привык к гостям, приезжающим на машинах.

На парковке перед одним из таких гостевых домов — двухэтажного, окруженного зеленью, из-за которой видна вывеска «Южная дача» — уже стоит машин пять. Хозяин гостиницы говорит, что первыми всегда приезжают соседи с Краснодара, Ростова, Ставрополя и что, конечно, гости спрашивают насчет мазута и насчет атак, но в принципе не боятся. Хотя брони, бывает, и отменяют, но ведь никто не станет подробно объяснять причины. Может, просто дорого.

Хозяина с очень геленджикской внешностью — с серьгой в ухе и сигарой на аватарке — зовут Олег Козыров, и «Южная дача» досталась ему десять лет назад в наследство. Точнее, в наследство досталась пустая «коробка», из которой постепенно вырос гостевой дом. Вырос и стоит, несмотря то, что вокруг штормит — и буквально, и фигурально:

— Сезон курортный в последнее время сдвигается на пару месяцев из-за погоды, — объясняет Олег, пока ураган сгибает пополам деревья вокруг веранды «Дачи». — Раньше он начинался в мае-июне и длился до сентября, а теперь начинается в середине июня и длится до октября. Поэтому пока судить о том, сколько людей приехало, нельзя — холодно еще. Даже в бассейне, даже в теплом, купаться холодно.

Теплый бассейн построили недавно — и все стали спрашивать: ну что, стал больше зарабатывать? А он нужен не для того, чтобы больше зарабатывать, а для того, чтобы не провалиться: между гостиницами, особенно в последние годы, растет конкуренция, и это заставляет всех подтягиваться на нужный уровень. Если что-то идет не так, нельзя просто увеличить цену на номер — приходится увеличивать количество услуг. За последнее время не проваливается только сегмент «пятерок» — ни по загрузке, ни по средней цене на номер — потому что едут туда не за морем.

Проваливаются отели среднего сегмента — те, которые по пять, шесть, семь тысяч за номер, и самым тяжелым пока был прошлый сезон. Не потому даже, что в Анапе все было закрыто из-за мазута, а просто, видимо, у людей стали заканчиваться деньги.

Перед каждым сезоном обычная система высчитывания цены за номер у меня как отельера такая: я беру цену прошлого сезона и прибавляю 20%. И вот при таких расчетах получается: сезон-2022 — продалось, сезон-2023 — продалось, сезон-2024 — продалось, сезон-2025 — не продалось. И это — у всех отелей сегмента по всему побережью. Как в том анекдоте: посмотрев на ценник, понял, что не так уж и устал. Сейчас относительно низкий доллар, и те, у кого осталась возможность улетать отдыхать за границу, считают — цены оказываются не в пользу Краснодарского края.

А учитывая, что мы работаем по коммерческим тарифам, затраты влетают в копеечку. А гость становится все требовательнее: он хочет получить всё за те деньги, которые заплатил. Причем тот, кто заплатил три тысячи, хочет больше, чем тот, который заплатил десять. Это вообще самая требовательная категория — те, которые приезжают под лозунгом «у меня все оплачено, все включено, мне все можно». Чем меньше ценник, тем выше требования — чем выше ценник, тем адекватнее люди. И поэтому я никогда не понижаю ценник ниже определенного уровня, даже если сезон неудачный. Опустишь — приедет совсем другой контингент и выживет тех, кто приезжает постоянно. Но вообще, у меня ожидания от будущего сезона такие: если будет, как в прошлом — будет хорошо. Прошлый сезон в Геленджике совсем уж провальным не был — в отличие от Анапы.

***

Отличие Анапы, по крайней мере, старой ее части, от Геленджика не только видно невооруженным глазом, но и слышно невооруженным ухом — белоснежный парапет еще где-то остается похожим, но вдоль него дефилируют уже не стильные подтянутые пятизвездочники, а довольно рыхлые постояльцы санаториев, оценивающие окружающие пейзажи, в основном матом. Вторая категория — счастливые родители, обвешанные детьми в белых панамках. Анапа — детский курорт: таким его признают и местные, и приезжающие. Таким он и выглядит — забитый аттракционами и музеями игуан, с пляжами, где через каждые десять сантиметров по замку из песка. По крайней мере, так было раньше — до того, как здесь случилась экологическая катастрофа.

То есть парки аттракционов и игуаны-то остались и сейчас — остались, видимо, даже дети, которые уже заполняют объявленные открытыми пляжи и купаются при любых +15.

Загорающие, бросившиеся на центральный пляж по первому приглашению городской администрации, с удивлением наблюдают, как по пляжам ездят обычные сельскохозяйственные тракторы — и пашут.

Все началось с того, что 15 декабря 2024 года в Керченском проливе во время шторма потерпели крушение и разломились два танкера — «Волгонефть-212» и «Волгонефть-239». По оценке Минтранса, в море тогда попало 2,4 тонны мазута — но эти цифры не были пределом. Основная часть мазута была выброшена на побережье Краснодарского края — от центра Анапы до Запорожско-Таманского залива, меньшая часть осела на морское дно, а еще часть унесло течениями в другие регионы. Мазут поступал в море не только в первые часы катастрофы: нефтепродукты продолжали вытекать из корпусов судов еще несколько месяцев после крушения.

С декабря 2024 года волонтеры начали очищать от мазута пляжи и отмывать птиц — вывезли больше 185 тысяч тонн загрязненного песка и грунта, очистили больше 3 тысяч километров береговой линии. Пляжи Анапы после разлива были официально закрыты. К апрелю 2025 года Роспотребнадзор, обследовавший 150 пляжей — 141 в Анапе, 9 в Темрюкском районе, — выявил отклонения от нормативов на всех. Купальный сезон в 2025 году в Анапе и Темрюкском районе фактически был отменен. И печальней всего в то лето оказалась судьба отельеров, успевших взять с потенциальных постояльцев большие предоплаты.

Потом, в феврале 2026 года, глава Роспотребнадзора Анна Попова подтвердила: «Содержание нефтепродуктов в песке пляжа настолько высоко, что разрешить там отдых детей на данный момент нельзя». А в курортного сезона-2026 местные власти решили отсыпать пляжи новым чистым песком, слоем не ниже полуметра. Но вот проблема — новый привезенный песок был не кварцево-ракушечный, то есть родной, пляжный, а карьерный — с примесями глины. Пришедшие на пляж загорающие с удивлением обнаружили, что по новому песку можно теперь спокойно катать коляски, — но местные власти стали уверять, что со временем все пройдет: песок высохнет, перемешается с родным и в него опять можно станет закапываться. «Песок на пляжах Анапы чище, чем на Лазурном Берегу Франции», — победоносно заявлял на ПМЭФ вице-премьер Дмитрий Чернышенко. Но особенно убедительно успокаивал глава края Кондратьев, который на вопрос журналиста Александра Юнашева о том, насколько чисты теперь пляжи, ответил: «И в моем детстве, и в вашем — мазут всегда был. Вопрос только в том, кто сколько его видит. Кто-то видит чуть-чуть и говорит: ого, его много! А на самом деле его и нет, но кто-то хочет его видеть». Так мазут на анапских пляжах постепенно стал вопросом веры.

Но факт, как писал классик, — самая упрямая в мире вещь:

Все это — следы тех невычищенных остатков нефти, которые продолжают поднимать со дна шторма. Периодически возникающие запахи плавящихся на солнце нефтепродуктов, следы мазута, даже куски пальмового масла, приносимого, судя по всему, из порта Тамань, — все это оказывается в пакете «все включено» для тех, кто соскучился по анапским пляжам. Экологи, изучающие пляжи, в оценках приморского пейзажа расходятся: кто-то, как директор природоохранных программ «Зеленого патруля» Роман Пукалов, пишет, что открывать купальный сезон было абсолютно правильным решением: «Вода повсеместно в округе чистая, воздух — изумительный. По этому поводу вопросов вообще не должно возникать. Участки берегов необходимо бороновать, просушивать и просеивать. Хотя угрозы для здоровья глина не представляет, но дискомфорт возникает».

Но есть среди экологов и те, кто настроен гораздо менее оптимистично. Один из них — эколог Александр Емельянов:

— объясняет он. — Например, после масштабной ликвидации разлива мазута с танкера «Престиж» в Испании в 2002 году следы нефтепродуктов обнаруживались в песке пляжей спустя девять лет. А после даже очень агрессивной очистки берегов при разливе «Эксон Валдес» 1989 года нефтепродукты присутствовали в донных отложениях спустя два десятка лет.

Естественно, нефтепродукты и сейчас содержатся в песке пляжей и под галькой побережья Краснодарского края. Тут, что называется, как повезет. И надо учитывать еще, что и сами источники загрязнений до сих пор не ликвидированы, и новые появляются: по танкерам бьют беспилотники, в Туапсе разливы нефти. Отсыпка пляжей в Анапе новым песком снижает риски для сезона, но полностью их не устраняет. По гранулометрическому составу это совсем другой песок — из-за этого проблема может вернуться, а может и усугубиться. Мелкий песок, который завозят на пляжи, никогда не станет таким, как оригинальный анапский, — возможно, немного приблизится к нему, когда и если перемешается. То, что новый песок совсем другой, очень плохо для прибрежных экосистем и потенциально опасно для береговой линии, тут необходимы тщательные исследования и мониторинг».

Но вопросами о гранулометрическом составе песка из администрации явно мало кто задается. Главное — что все включено: пляжи открыты и вспаханы, отдыхающие, по древней русской традиции, купаются прямо под знаком «купаться запрещено», дети, уворачиваясь от тракторов, пытаются строить замки.

И все-таки очерненная мазутом репутация Лазурного анапского побережья — это постоянное напоминание о том, что хотя город остается мирным, он на карте спецоперационной игры в петанк лежит гораздо ближе к кошонету, чем Геленджик. И здесь, в отличие от соседа, время от времени звучит сирена — хотя беспилотники обычно летят мимо, к Новороссийску и Туапсе.

И прилетают.

Горящая точка

В ночь на 25 ноября 2025 года Евгения Третьякова не стала оставаться спать в домашнем кабинете, потому что забыла на работе ноутбук. Обычно он стоял на ее столе в угловой комнате — и если бы стоял там в тот день, Евгения просидела бы весь вечер за ним. Может, открыла бы одно из мансардных окон — она их очень любила: окна, находившиеся прямо в скате крыши, выходили с одной стороны на море, а с другой — на горы, и оба вида были достойны кисти кого-нибудь из набережных художников. Но Евгения в кабинете не осталась и ушла спать в комнату без окон.

Теперь она вспоминает о том, что произошло дальше, отрывочно:

Большая, светлая, новая стодвадцатиметровая квартира выгорела за минуты. Утром в соцсетях главы округа написали лаконично: «Обломки, загорелась крыша, выбило окна».

Глава округа Бойко приехал утром и в своем канале написал, что специальная комиссия проводит поквартирный обход — обход делали участковые и представители Следственного комитета. А вот комиссия из управления ГО и ЧС администрации приехала только ближе к вечеру, и то только после долгих и настойчивых приглашений. Со словами «Вот это …!» представители администрации вошли в квартиру, пофотографировали, составили протокол и сказали, что раз все уничтожено, Евгения может рассчитывать на максимальную выплату — 156 тысяч рублей на человека.

Весь день Евгения пыталась выяснить у представителей разных служб, куда ей идти и что писать. Ее посылали по разным направлениям: «Ну попробуйте в соцотдел сходить», «в ЖКХ тоже попробуйте». Так Евгения поняла, что на четвертом году спецоперации Туапсе не имеет ни малейшего представления о том, как оперировать ее жертв.

Туапсе — маленький, тесный приморский городок, полукурортный, полупромышленный. Причем вторая половина имеет явно больший вес: достоинства местного пляжа и в мирное время были сомнительны, а вот промышленность здесь явно всегда знала свое место. Это место находится чуть ли не в центре города: нефтеперерабатывающий завод, балкерный терминал, порт и железная дорога — создается впечатление, что весь остальной городок вокруг служит им придаточной частью. Так, в принципе, и есть: сначала строили завод и порт, потом домики для рабочих, потом получился город. Точнее, по условиям спецоперационного времени, — пороховая бочка. Удобно лежащий кошонет, в который целятся сверху игроки в петанк.

Бочка тесна: покосившиеся, полуразвалившиеся домики подпирают боками друг друга, как вечерние посетители пивной. Тротуары имеют свойство заканчиваться прямо под ногами в самых непредсказуемых местах. Среди всего этого — бродят, бегают, лежат вытянувшись стаи собак, сидят бомжи, выставляют картины местные художники, которым выставляться больше негде. Над всем этим — цистерны с нефтью.

Здесь, в отличие от остальных приморских городков, стремящихся сохранять как можно более мирный вид, на каждом шагу воспоминания о войнах: горка героев Великой Отечественной, памятник погибшим в Афганистане, стела «Город воинской славы» и почти в каждом окне по плакату: портреты «Бессмертного полка» или просто выцветшие открытки к 9 мая. Кажется, город пытается вспомнить все войны сразу и только этим и занимается — впрочем, может быть, это впечатление провоцирует общая теснота. В любом случае недавно ему напомнили о том, что переживать заново местные точно не хотели.

«В середине дня 22 декабря 1941, — с гордой интонацией былинного сказителя описывает статья на сайте местной МЧС, — над городом появились вражеские бомбардировщики. Они сбросили 19 фугасок. Одна бомба попала в емкость с керосином. Однако керосин не загорелся, а вылился из бака и бурным потоком устремился по склону горы в реку Туапсинку. Другая бомба угодила в бак, наполненный бензином, но тоже почему-то не взорвалась. От силы удара бак лопнул по шву, и бензин также потек в реку. Наконец, третья бомба разорвала коммуникацию трубопроводов с нефтепродуктами и подожгла их. Горящие нефтепродукты полились в р. Туапсинку, по поверхности которой уже плыло свыше 15 тысячи тонн бензина и керосина. На протяжении километра взметнулось пламя. Высота его достигала 50 метров».

В ночь на 16 апреля 2026 года БПЛА атаковали нефтеналивной морской терминал в Туапсинском порту. Из-за трех поврежденных резервуаров с нефтепродуктами вспыхнул пожар — фото и видео, которые снимали в ту ночь местные, напоминают кадры из голливудского триллера: стены огня до неба и заволакивающий все густой черный дым. Локализовать пожар смогли только 19 апреля. Уже 16 апреля местные жители заметили подозрительную пену в Черном море и реках, впадающих в него.

К 19 апреля оперштаб сообщил, что разлив нефтепродуктов в реке Туапсе тоже якобы локализован: установлено 750 м боновых заграждений, оборудована нефтеловушка.

Потом, в ночь на 20 апреля, — второй удар. Снова огонь, снова дым, и наконец — нефтяной дождь. К вечеру 21 апреля, по данным Роспотребнадзора, в Грознефти, Сортировке, Звездном и частично в Центральном районе было зафиксировано превышение допустимых концентраций бензола, ксилола и сажи в воздухе в 2–3 раза. К вечеру 22 апреля пожар все еще тушили.

Идя по улице под нефтяным дождем, кто-нибудь из местных мог вытянуть руку из-под зонта и понять, что на пальцах вместо воды остается маслянистое нечто. Нефтяной дождь оставлял не только плохо смываемые следы на машинах и зонтах: он оставлял лужи, из которых пили многочисленные бродячие собаки и кошки. Мазут впитывался в шерсть, в кожу, в пищевод. Их, как и птиц на замазученных пляжах Анапы, стали пытаться спасти волонтеры.

Это, как обычно, были просто местные жители — кто-то с опытом работы с животными, кто-то без. Поначалу их, активистов «Шанса на жизнь» в поселке Шепси, было человек пятнадцать — но очень быстро мойка «Шанс на жизнь» разрослась: стали приезжать из Москвы, из Питера, из Архангельска. С профессиональными ловцами они стали ходить по городу, увозить пойманных животных и мыть: по три-четыре человека, по три-четыре часа, по три вида моющих средств на каждую. В отличие от птиц, чьи перья надо было чистить крахмалом, шерсть собак и кошек отмывали сначала растительным маслом, потом «Фэри», потом шампунем. Потом подключались ветеринары — промывали внутренности. В отличие от птиц, животные после этого не нуждались в передержке, да и держать было негде, так что их тут же выпускали. И в отличие от птиц, у которых смертность после спа-процедур составила от 70 до 90%, собаки и кошки неплохо выживали. Но когда произошла вторая атака и их стали привозить по второму кругу, волонтеры поняли, что выпускать хвосты надо не на улицу, а по домам. Но в Туапсе нет ни одного приюта и ни одного стационара, так что добрых рук — уже не столько моющих, сколько забирающих — на всех не хватает.

Впадающая в море речка затянута боновыми заграждениями и переливается на солнце всеми цветами радуги — правда, говорят, нефтяная пленка на ней давно обычное дело. Пахнет далеко не морем.

Дорога к закрытому пляжу идет вдоль забора ТБТ: над секциями, расписанными под картинки из детских журналов, с улыбающимися купальщиками и смеющимися загорающими натянута кольцами колючая проволока. Пожалуй, самый точный символ нынешнего курортного сезона. В 2010 году здесь был огромный, самый массовый за новую историю города митинг против запуска этого терминала — экологи, депутаты и просто местные доказывали, что строить такое производство так близко к морю, к пляжу и к домам нельзя ни по каким законам и нормам. Евгения Третьякова, оставшаяся теперь без квартиры, тогда была среди протестующих. Ей было около тридцати, и она верила в закон. В законе действительно было написано: «нельзя». Она пришла с этим законом в суд и сказала: «нельзя». Суд, недолго думая, ответил, что можно. Даже больше: терминал запустился раньше времени, и «Новая газета» написала тогда о погибающих в этих местах чайках и массовых отравлениях рабочих.

Теперь, шестнадцать лет спустя, Евгения мало верит в букву закона — зато все еще верит в букву плаката: когда спустя полгода после прилета никто так и не выплатил ей положенных компенсаций и не начал латать хотя бы крышу ее квартиры, она встала в пикет напротив горадминистрации. Пикет помог быстро пробиться на встречу с главой округа Бойко, но не помог выбить компенсацию, да и крышу залатать к обещанному 23 июня явно опять не успеют.

Зато — пикет привлек журналистов, и Евгения смогла заговорить о том, что ее больше всего волнует теперь. Не о своей квартире — а о том, что в Туапсе нужно организовать раздельный сбор мусора. Это ее давняя голубая мечта — проект, позволивший бы при минимальных вложениях добиться увеличения горбюджета, добывая деньги буквально из мусора. Мечта стала тем актуальнее, что сейчас в планах администрации устроить настрадавшемуся городу очередную экологическую беду: у трассы М-4 собираются строить мусорный полигон — как часто бывает, против всех норм и требований, вблизи реки и вечных пробок. У Евгении больше не возникает вопроса «как так можно?» — но все еще возникает вопрос «почему?».

— Почему все делается настолько бессмысленно, бесцельно, нерационально? — спрашивает она скорее себя, чем гостей, которых водит по руинам своего сгоревшего дома, мокнущим под частыми дождями и сушащимися под южным солнцем.

Нужно всего лишь дать возможность городу по-человечески жить. Не нужно никаких бешеных затрат, ничего — во всем нужно всего два компонента: любовь и разум. Любовь к тому, что делаешь, где живешь, нормальное отношение к человеку — и рациональный взгляд на всё. Больше ведь ничего не нужно. Почему всегда не хватает ни того, ни другого?

…Когда горящий тур по всему Черноморскому побережью догорает, заходишь в провонявшее общественным туалетом здание туапсинского ж.д. вокзала.

Если не считать, конечно, подвалов многоквартирных домов, от которых пойди найди ключи и в которые вряд ли кто-то входил за последние лет тридцать.

И когда наконец подходит поезд, и вы прощаетесь с кем-то из сидевших рядом потенциальных пассажиров «Ласточки», он бросает на прощание: «Мы все время ждем, что снова все загорится, что снова будет нечем дышать». Выходишь на пустой перрон и думаешь: «снова» — это как в прошлом апреле или в 1941-м? И уезжаешь в тревоге, что вероятно после апреля, как и после сорок первого, никаких мер безопасности предпринято так и не будет — «дело рук утопающих» известно чье дело.

***

Туапсе — кошонет, Новороссийск — кошонет, Крым — кошонет, но все лежащие подальше города более-менее спокойно загорают на своих пляжах, надеясь, что летающие по небу «птички» летят не к ним. Но есть проблема. Эту проблему озвучил все тот же Александр Емельянов, эколог. Анапский песок песком, Туапсинская нефть нефтью, но если копать еще глубже, проблема уже далеко не только в них. Емельянов говорит, что из-за атак на Туапсе почвы загрязнены на обширной территории, вплоть до Ставрополя, — а это риски повышенного содержания токсичных веществ в местных продуктах и сельском хозяйстве. Плюс дополнительное загрязнение рек и озер нефтяными дождями, плюс загрязнение воздуха. И надо учитывать еще и то, что многие ароматические углеводороды — включая токсичные: бензол, толуол, ксилол, канцерогены, мутагены — имеют запах, но порог нашей чувствительности к ним часто выше опасных концентраций. То есть мы чувствуем запах часто только тогда, когда предельные концентрации этих веществ уже очень сильно превышены.

В переводе с экологического это означает, что уже давно не осталось границ между миром и ***. Между открытым пляжем и закрытым, между морской водой у берегов Абхазии и у берегов Крыма. Все это — одна огромная площадка для жестокой игры в петанк. И кошонет — каждый город.