На международном фестивале «Хронофест» в Ереване слушали прошлое, танцевали «Березовый сок» и спорили с призраком основателя МХТ. Фестиваль придумали и проводят эмигрировавшие из России Илья Мощицкий и Артем Арсенян. Судя по фестивальным спектаклям, на которых побывал корреспондент «Новой», в релокации театр занят тем же, чем везде и всегда, — перепридумыванием себя.

Сначала одно нетеатральное наблюдение. В Ереване после 24 февраля возникали самые разные эмигрантские инициативы, но большинство из них либо сошли на нет, либо затухают. Все реже ивенты, все меньше участников. Организаторы покидают Армению или выгорают. Вроде бы и «Хронофест» в этот тренд вписывался. Фестиваль (сначала он назывался «Временный») в самом начале 2022 года провел в Петербурге режиссер Илья Мощицкий. После 24-го февраля он эмигрировал в Армению, и летом 2022 года провёл фестиваль с таким же названием уже в Ереване. Соорганизатором стал ещё один эмигрант — Артём Арсенян, который в России был причастен к фестивалям «Новый европейский театр» и «Точка доступа». После этого три года фестиваль не проводился, но в 2025 году, уже под нынешним названием — «Хронофест» — состоялся вновь. В июне 2026-го прошел уже в третий раз, и организаторы хотят сделать «Хронофест» ежегодным. Режиссер Илья Мощицкий в России ставил спектакли в академических и независимых театрах и организовал в Петербурге театральное сообщество «Хронотоп». Часть актеров, работавших с Ильей, переехала вместе с ним в Ереван. «Хронофест» — это спектакли и перфомансы самого Ильи и живущих в разных странах авторов, близких по духу Илье и Артему.

Технохит для призрака

Как и любой независимый фестиваль, «Хронофест» пытается понять, что такое театр сегодня. На лаборатории, которую «Хронофест» проводил совместно с армянским культурным фондом hosq, родился спектакль «Предлагаемые обстоятельства». Режиссер Илья Мощицкий взял за основу актерские этюды. Премьерный и единственный показ состоялся в ереванском театре имени Станиславского.

Исполнители сидят за столом у самовара, и по очереди произносят знаменитые реплики из разных пьес Чехова — главного для Станиславского драматурга. Выглядит всё это галлюцинаторно. Актриса, замыкающая этот круг, говорит реплику Аркадиной из «Чайки»: «Я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите всё на одном месте, не живете…». Поднимается, хочет уйти, но с ее пластикой что-то неладное, она будто на части разваливается. Возвращается на место, и все реплики повторяются по кругу. Актеры оказались в лимбе, из которого не выбраться. С каждым новым кругом каждый из них произносит один и тот же текст всё громче и взвинченнее. Они как заводные куклы, механизм которых дал сбой. Этот эпизод — актерское и режиссерское высказывание о том, что прежний театр уже невозможен.

Переосмысляют участники «Предлагаемых обстоятельств» и систему Станиславского. Один актер зачитывает фрагмент из сочинения великого режиссера, где речь идет о том, сколько времени исполнитель, находясь на авансцене, может удерживать внимание зрителей. Другие по очереди выходят на авансцену и показывают пластические этюды под пульсирующий технохаус «Push me and then just touch me / Till I can get my satisfaction…». Зачитывающий засекает время, и менторским тоном комментирует происходящее цитатами из Станиславского, по сути, троллит и обесценивает старания своих коллег.

В спектакле — сначала на экране, а потом и на сцене — появляется фигура в ночнушке с выбеленным лицом. Сначала подумал, что в гости к актерам забрела какая-то гоголевская старушка-ключница. Но оказалось, это дух… Нет, пожалуй, призрак Станиславского — блеклый и безжизненный. Ближе к финалу актеры пытаются вступить с ним в диалог. Один жалуется, что именем Станиславского оправдывают всё устаревшее и отжившее. Другой признается, что, когда был студентом, Систему Станиславского ненавидел. Третий обижается: Станиславский всё время пишет о среднем актере, получается, последователь Системы должен считать себя посредственностью? Занятая в спектакле актриса упрекает основателя МХТ, что он ничего не написал о том, как ей, актрисе, объяснить режиссеру, что нельзя назначать премьеру на день, когда у нее начинаются месячные. Призрак долго слушает молча и неподвижно, но под напором вопросов, обвинений и жалоб начинает выходить из сомнамбулического состояния. Актеры бросаются к нему, как к мессии, чтобы не пропустить ни единого слова. Из груди призрака вырывается тихий хрип, потом он начинает цитировать приевшийся уже танцевальный хит: «Push me and then just touch me…» В общем, он тоже не знает.

Жизнь как спектакль

Узнаваемый шрифт, который использует художник Синий Карандаш, многие видели на фотографии его работы «Иди лесом». После этого граффити, выполненного в России, ему пришлось бежать в Армению, спасаясь от репрессий. Упомянутую фотографию публиковали независимые СМИ, когда писали новости о художнике. В столице Армении таким же шрифтом выполнено его граффити «В Ереване солнечно». И этот же шрифт увидели зрители показанного на «Хронофесте» спектакля, который называется «Это спектакль». Художник стал соавтором режиссера Алексея Киселева. По ходу действия на экране появляются вопросы и ремарки, которые пишет Синий Карандаш. Спектакль — абсолютная импровизация. Режиссер и художник придумали использовать приложение для рандомного общения в интернете. Такие были популярны лет двадцать назад, и сейчас снова в моде. Алексей и Синий Карандаш сидели на сцене с включенным ноутбуком, выводя собеседников, подброшенных им видеочатом-рулеткой, на большой экран. Выполненная Синим Карандашом надпись «Это спектакль» — первое, что видели собеседники. По мысли режиссера, каждый случайный разговор должен стать частью общей мозаики. У спектакля есть концепция, но на каждом показе она разная. В чат-рулетке был установлен единственный фильтр — пользователь должен знать русский. Но на фестивальном показе видеорулетка соединяла и с англоговорящими. Один из них предложил залу петь вместе с ним — сначала глоссолалии, а потом «Аллах акбар», и остался очень доволен, что поагитировал за ислам в христианской Армении. Потом чат-рулетка подбросила патологоанатома из Испании, который по матери русский. Вряд ли кого-то удивлю, сообщив, что он оказался самым веселым и оптимистичным. По его словам, кроме смерти, все поправимо. На прощание выразил надежду, что со зрителями он еще когда-нибудь встретится, но не на работе.

Смартфон держал так, что в кадр попадали только его ухо и борода. Голос грустный и уставший. Не только отвечал на вопросы, но и задавал их. Догадался, что авторы спектакля покинули Россию по политическим причинам, и, почти по Вампилову, пытался выяснить: почему всех учили одинаково, а получилось из каждого разное?

В программе фестиваля был еще один спектакль, попытавшийся кардинально переосмыслить, что является театром, — «Я еще здесь» театрального объединения «Хронотоп». Зрители сидят в арт-галерее перед окном во всю стену, выходящую на всегда многолюдную улицу Абовяна. Актеры играют на улице. На них микрофоны, и звук транслируется в зрительный зал. Попытка соединить спонтанный поток жизни с актерской игрой, как кажется, не слишком удачная. Прохожие, разумеется, удивляются, что через окно за ними наблюдают десятки зрителей. Кто-то ускоряет шаг, кто-то машет рукой, задерживается. Но актеры взаимодействуют друг с другом, а не с прохожими. Взаимного проникновения мира театра и потока жизни нет. «Это происходит прямо сейчас», — пишет актер маркером на окне, перед которым сидят зрители, заставляя вспомнить «Охоту за реальностью» Михаила Угарова, но, по-моему, в этот раз «Хронотоп» остался без добычи.

Из веток и камней

Нескольких спектаклей нынешнего «Хронофеста» фокусируются на историческом прошлом. «Магда Тоффлер, или Эссе о молчании» — моноспектакль немецкоязычного драматурга и режиссера Бориса Никитина. К России Никитин не имеет отношения. У Бориса словацкие, французские и украинские корни. «Магда» — семейная история. Бабушка рассказывала, что его предки погибли в нацистских лагерях, а прадеда, помогавшего партизанам, нацисты расстреляли. Неожиданно Бориса находит его родственница, живущая в Израиле, которую, как и бабушку, зовут Магдой. От нее Борис узнает, что его прадед вовсе не так кристально чист, как ему рассказывали. И что бабушка Бориса еврейка, о чем в семье никогда не говорили.

«Эссе о молчании» в заголовке отсылает не только к семейной тайне. Борис рассказывает зрителям, как в 1943 году записывали на пластинку печально знаменитую речь Гиммлера, в которой рейхсфюрер СС объявил, что еврейское население Европы будет уничтожено. Гиммлер выступал в зале перед польскими гауляйтерами. И все они промолчали, судя по пластике. Ни один не поднял голос в защиту евреев. Борис сидит на стуле, держа текст в руках. Иногда он на минуту замолкает, чтобы передвинуть стул в другую часть сцены и продолжить снова. Паузы напоминают о той самой тишине во время речи Гиммлера. Заставляют задуматься, не молчим ли мы прямо сейчас о том, о чем молчать нельзя.

Спектакли армянского периода релоцировавшегося из России Александра Плотникова объединяет тема вселенской скорби. На прошлом «Хронофесте» он показал «Альфа Центавра» — историю о советских летчиках, входивших в отряд по подготовке космонавтов, но так и не полетевших к звездам. О непрожитой жизни и отнятой мечте. Поначалу казалось, это что-то вроде пелевинского «Омон Ра» или «Первых на Луне» Алексея Федорченко. Но истории всех персонажей документальны. Из придуманного, пожалуй, только песня для хора: «Мы никогда не увидим тебя, Альфа Центавра…» Аллюзии на судьбы сегодняшних эмигрантов более чем очевидны. Александр Плотников — и автор пьесы, и режиссер, и единственный актер. Спектакль про то, что никакой спектакль уже невозможен. Даже упомянутую песню актер не поет, а только читает ее текст потухшим голосом. Пустая сцена и сидящий на стуле исполнитель, который и сам отовсюду выброшен. Плотников не играет в привычном смысле, а просто рассказывает о тех, кому не суждено стартовать. Этот антиспектакль — попытка вырвать несостоявшихся героев из тьмы забвения. Как и «Книга скорби» — спектакль, или перформанс, сыгранный Плотниковым на нынешнем «Хронофесте». «Книга» — результат поездки Александра в Восточную Анатолию к озеру Ван, где прежде жили армяне, и откуда были изгнаны. Если быть точным, Александр ехал к руинам монастыря Нарекаванк, где много веков назад жил армянский поэт и богослов Григор Нарекаци.

Перед зрителями экран, на который транслируется путевой видеодневник Александра Плотникова. Из колонок звучит закадровый текст, начитанный им по-армянски. Для незнающих язык — русские и английские субтитры. Александр извиняется, что плохо говорит по-армянски, но, как позже понимаешь, армянский для него важен, потому что он хочет вернуть ушедшему голос. В городе Ван — когда-то армянском, а после геноцида заселенном курдами — никто не помнит и не хочет вспоминать, что у города была другая история. В руинах, оставшихся от стены, окружавшей город Ван, когда он был армянским, местные подростки прячут марихуану, и, встречая Александра, предлагают вместе покурить. «Я курю только камни», — отказывается путешественник. Позже таксист-курд отвез его в деревню, которая находится рядом с руинами армянского монастыря. По дороге удивляется, что пассажир заинтересовался этой деревней. Туристы туда не ездят. Пожилой курд, с которым Александр разговаривает в селе, раздраженно лжет, что здесь всегда стояла мечеть, всегда жили курды, и ничего другого никогда не было.

Армянский поэт Нарекаци, когда-то живший здесь, написал целую поэму скорбных песнопений.

В спектакле Александра прошлое зазвучало. Из поездки он привез камни, ветки, листья, воду. Пока зрители смотрели его видеоотчет, он раскладывал всё это на белых плитках, напоминающих макеты надгробий. В финальной части подносил к каждой плитке микрофон, и чуть шевелил камни и ветки, записывал звук капающей воды. Соавтором этой акустической инсталляции стал армянский музыкант и композитор Шахен Хандкарян, который, сидя за пультом, выводит уловленное микрофоном в большие колонки, накладывает звуки друг на друга. Сначала они едва различимы, похожи на шепот, но с каждой минутой становятся громче. В финале эта импровизация превращается в мощное и торжественное акустическое полотно. После показа Плотников рассказал «Новой», что для музыканта Шахена Хандкаряна, участвовавшего в Карабахской войне, тема скорби и утраты тоже очень личная.

Пожалуй, самый известный участник состоявшегося «Хронофеста» — режиссер Дмитрий Волкострелов. Он показал «Горький/Толстой. Воспоминания». Реплики, звучащие в этом спектакле, действительно взяты из «Воспоминаний о Льве Толстом» Максима Горького, но название для своего произведения Волкострелов выбрал неточное. В его спектакле говорят не Толстой и не Горький, а тряпки, камни, перо, дорожная пыль и тополиный пух. Театр объектов. Эти объекты лежат на столе, и Волкострелов проецирует их на экран. Из динамиков звучат голоса актеров, давших предметам свои голоса. Мысль, вероятно, в том, что вещи и предметы хранят память о человеке, но, на мой взгляд, эта игра выглядит не столь убедительно, как в «Книге скорби» Александра Плотникова. На спектакле Волкострелова не можешь отделаться от мысли, что слова, которые как бы произносят камни или ветки, на самом деле написал Горький.

Как бы то ни было, на «Хронофесте» эти два спектакля, где важную роль играют объекты, побратались. В самом финале «Книги скорби» Волкострелов вошел в игровое пространство и к объектам, привезенным Плотниковым, добавил пепел, размышлявший в «Воспоминаниях» о Толстом.

Послание оттуда сюда

Антон Гусаковский привез на «Хронофест» «Березовый сок» — так называется его хореографический моноспектакль о службе в армии. Как объяснил Антон «Новой», только в армии он видел, чтобы мужские коллективы были столь одержимы добыванием этого самого сока из берез. Гусаковский гражданин Беларуси. Окончив в Петербурге Академию русского балета им. Вагановой, в 2024 году вернулся на родину для прохождения срочной службы. Этот опыт решил пережить, чтобы хоть что-то понять про тех, кто в России отправляется на СВО. Каково это — оказаться в теле солдата? Служил в ансамбле песни и танца ВС Республики Беларусь, объездил с концертами все военные части этого государства.

Если говорить об осмыслении современным русскоязычным театром армейской службы, на память приходят в первую очередь «Барак» Николая Коляды — одно из первых и самых мощных художественных высказываний о дедовщине, ставшее прологом движения «Новая драма». И «Как я съел собаку» Гришковца — не менее значимый для театрального мира моноспектакль, в котором нет барачного ужаса, но армейского идиотизма через край. Спектакль Антона Гусаковского не столь травматичен, но тоже про несвободу. В первую очередь про несвободу на телесном уровне. Слов и собственно событий в «Березовом соке» минимум. Где-то в середине спектакля звучным голосом, похожим на лай, стоящего перед строем Антона командир поздравляет с днем рождения. Это почти единственный эпизод, хоть как-то выделяющийся в череде похожих друг на друга дней.

Антон марширует и выполняет элементы, из которых состоят танцевальные номера армейского ансамбля. Укрупненные, выведенные на первый план, эти выкрутасы выглядят механическими и неестественными. Герой существует будто в коконе этого грубого и размашистого пластического рисунка. Выкрикивает названия месяцев, проведенных на службе, и кувыркается после каждого названия. Даже когда просто смотришь на эти кульбиты, в мышцах возникают болезненные ощущения. Застывшая на губах Антона улыбка (ее время от времени положено держать по канонам армейской хореографии) делает актера похожим на окоченевший труп.

Кроме собственно представлений в программе фестиваля были тренинги. «Березовый сок» совмещает и то и другое. В финале Гусаковский приглашает зрителей на сцену, чтобы с помощью дыхательных упражнений освободиться, снять мышечные зажимы.

Во многих спектаклях «Хронофеста» играют актеры из разных стран. Чаще всего — российские эмигранты вместе с коренными ереванцами. Кроме того, фестивальные показы проходили на главных театральных площадках Еревана, что делало фестиваль видимым и для зрителей, которые не следят за российским театральным процессом.

«Березовый сок» игрался в эмигрантском театре «Артен», вокруг которого в Ереване группируется театральное комьюнити, не связанное с организаторами фестиваля. (У «Хронотопа» другая репетиционная база, а постоянного зала нет совсем.) «Артен», судя по всему, уже много месяцев переживает творческий и финансовый кризис. Спектаклей этого театра в программе фестиваля не было, но в «Артене» состоялся еще один важный фестивальный показ. В 2016 году драматург Ася Волошина написала пьесу «Мама». После 24 февраля она эмигрировала из России, заняла предельно радикальную позицию, и даже взяла себе другое имя — Esther Bol. Недавно ей прислали неизвестную аудиозапись: пьесу «Мама» читает режиссер Юрий Бутусов. Он погиб в прошлом году. Когда и где записана эта читка, неизвестно, но наверняка еще в России, до эмиграции Бутусова. Драматург прислала аудио Илье Мощицкому, который решил познакомить с этой записью участников и гостей фестиваля. Запись не очень качественная, поэтому зрители, собравшиеся в «Артене», слушали голос Бутусова и параллельно видели текст пьесы на большом экране.

История про женщину, мать которой давно умерла от онкологии, но перед смертью написала дочери письма, попросив, чтобы на каждый день рождения ей вручали по одному. «Мама» — монолог уже взрослой дочери, перемежающийся цитатами из этих писем. Мать, которую героиня почти не помнит, присутствует в ее жизни только через эти строчки. Последняя строчка пьесы: «…это мое последнее письмо». И это последние слова Бутусова на аудиозаписи.

Как ни банально прозвучит, для многих участников фестиваля Юрий Бутусов — значимая, и даже сакральная фигура. Сама состоявшаяся читка — как письмо оттуда сюда. Послание от человека, которого уже нет. Послание из довоенной России, которой больше никогда не будет. «Хронофест» как будто научился преодолевать не только географические, но вообще любые границы.