Чтобы расшевелить, одушевить «замершую судьбу», он придумывает себе юбилей в сорок лет. Плохая примета? Да куда хуже? Он взорвет все приметы, пожмет руку Командору, подключит 360 ватт к своему бессмысленному существованию в «сумрачном лесу» дурным, вышедшим из-под контроля праздником. Эту маскарадную оперу на музыку, отсылающую к спектаклям Боба Уилсона, ставят два режиссера, избравших Мольера, чтобы Иван почувствовал наконец себя соблазнителем Доном Жуаном. Или просто «почувствовал себя», например, полежав рядом с пьяницей-философом на дороге в центре Москвы. По сути, гипертеатр как попытка реанимации… Автор странной и нелепой рок-оперы Ванечка («Оркестр приватного танца»).

Но Мольера режиссеры «спектакля внутри спектакля» замешивают с попсовым корпоративом со всеми пошлейшими символами: лепестками роз, девушками в алых платьях, танцующим белым медведем и отвязным Феллини Galibri & Mavik. «Дайте «Оскар» этой богине!»

Но возмездием-Командором окажется гигантский пупс, ножки которого с самого начала спектакля болтаются под колосниками. Возможно, этот тот самый нерожденный ребенок, сердце которого бьется на УЗИ его недавней жены Эли…

Актеры прекрасные. Прежде всего Илья Смирнов в роли неприкаянного, потерявшего безвозвратно рай Ивана-Адама-Жуана: узнаваемый во всех деталях характер воспитанного, неплохо образованного, неплохо зарабатывающего современника, отбывшего с платформы «реальность» в сумрак непрерывного безнадежного одиночества в гостиничном номере. Пассажир без адреса. И пожалуй, лишь «конечная остановка» еще вызывает в нем какое-то любопытство.

Спектакль интересный во вспышках ярких сцен и режиссерских находках Шерешевского. Но вот тут театральные критики хором пишут о том, что четыре часа спектакля пролетают для них незаметно. Мне этот щедрый хронометраж показался «сильным преувеличением». Ритм проседает в целом ряде эпизодов, и незаметно исчезающие в антрактах зрители не согласились бы с критиками.

Сага о Цевловских

Кокошники, сарафаны и солнечные очки, фолк-рок и музыка транса. Мелодрама и трагедия, роман воспитания и фантасмагория с мистикой, живые и мертвые, реальные и выдуманные… Театр Сойжин Жамбаловой — чувственный опыт на ощупь.

В РАМТе она сочинила многослойную и многоголосную фантазию по мотивам «Истории одного детства» — автофикшну Елизаветы Водовозовой (урожденной Цевловской), воспитанницы Смольного института.

Спектакль — двухсерийная сага. По сути, два спектакля — в одном.

Первая серия — Детство. Дом как потерянный рай большой семьи, в которую пришла холера.

Вторая — Отрочество. Смольный институт. Суровая школа взросления.

Тлен времени, кружева которого превращаются в дыры тонкого мира.

Пространство дома как чувствилище.

Поэтому и вещественные приметы/предметы утраченного времени символизируют зыбкость самого мира — торчат осколками, обломками памяти: сервант, вываливающийся из стены, кровать без опоры, стол без двух ножек, по которому можно скатываться, как с горки, располовиненное пианино, смычок контрабаса как пила, печь с росчерками. И гигантская птица, тень которой несчастьем зависла над головами героев. Предметы в мире Жамбаловой всегда вехи памяти, приметы любви. Как гитара, которая превращает танец влюбленных в ритуальное нежное признание. А когда они расстанутся, пантомима с воображаемой гитарой станет напоминанием о потерянном, но не забытом чувстве. Как танец босых ног — символ близких отношений.

В первой части смерть-холера входит в большой семейный дом с привычными ритуалами и забавами маловыразительной девочкой (ей не придумали роли-образа), и «уводит» одного за другим отца и детей семейства под звон колокола. Их имена, написанные на заднике осыпающимся мелом, стираются одно за другим.

В центре катастрофы разламывающегося на глазах мира — Анна Цевловская (Анна Тараторкина), мать осыпающегося, как мел с доски, семейства. Ей надобно выучить любой ценой выживших из двенадцати — троих детей. Она буквально впрягается в плуг, безжалостна к себе, к крестьянам, к детям. Загоняет себя как лошадь, которая, кажется, все больше врастает в землю. У высыхающего от горя и безнадежья сердца, кажется, не остается ни сил, ни желания, ни времени на любовь и радость. Кабы не добрейшей души прекрасная Няня (Татьяна Веселкина), дом превратился бы в пустыню.

Но чьими глазами мы видим происходящее?

Это оптика юной Лизы Цевловской (Варвара Пахомова) — младшей в некогда большом, но обгрызенном холерой и нищетой семействе.

Это ее субъективный взгляд на маму, старшую сестру, которую вынуждают выйти за непредсказуемого безумного учителя французского. На смерть — ритуальное отбытие самых близких в царство теней. Мертвые здесь играют в перетягивание каната с живыми. Мертвые сильнее. Инфернальная группа музыкантов и медитативные со сбитым электронным пульсом композиции Дахалэ Жамболова — комментаторы действия и проводники, провожающие в мир усопших. Одного за другим, включая «милую няню», у которой — одной из взрослых останется такой запас нежности, что на всех троих подросших детей хватит. Кульминация первого акта — залихватский смертный танец Няни, вернувшей себе отчаянную лихость молодости, самой энергии жизни на пороге смерти.

Вторая часть — Смольный. Благородные девицы — в основном из обедневших семейств. Девочки-былинки. Болезненный личный опыт Цевловской во всех подробностях. Указки под спину для осанки. И книжки — на головах: не для чтения. Пяльцы в руках.

Они — тростевые куклы в руках кукловодов — суровых классных дам. А когда одна из девочек погибнет, то сама превратится в куклу, и ее уведут со сцены. Доносчица мадемуазель Тюбяева. Палочная дисциплина и безвкусная еда. Окаменевшая директриса «Ее сиятельство». И вдруг луч света в ледяном царстве тирании и начетничества — педагоги новой формации Ушинский и Водовозов. Живые люди и живые тексты: Гоголь, Фонвизин, Пушкин. Живые мысли как глоток свободы.

А за мемуарной канвой семейного романа и романа взросления — история поиска свободы и собственной идентичности, история страны и социальных трансформаций от отмены крепостного права до реформы образования. Но все актуальные мысли и параллели режиссер зашивает-расшивает красочными метафорами и терапевтической интонацией, играет в колдовство театра, стирая границы между земным и сакральным, давно минувшими днями и нынешними, из спектакля в спектакль рассказывает о хрупкости человеческой жизни.