Айтишник Михаэль появился на свет в небольшом городке под Франкфуртом в начале 80-х годов прошлого века. Его отец родился в баварской деревушке в 1949-м.

— В общем, — уточняю, — немец как немец?

— В общем, да, — смеется он и тоже уточняет: — но судетский…

Нюанс с ходу не понять, в двух словах не объяснишь. Что ему этот Брно, бескрайний Выставочный центр на краю города, единственный признак жизни в котором — сотни автомобилей с немецкими номерами и десятки автобусов с табличками «Бремен», «Кельн», «Ганновер» и, конечно, «Мюнхен». Михаэль с улыбкой проследил за моим взглядом, которым я проводил пару, наряженную скорее на фольклорный фестиваль, чем на съезд судетских немцев, на который они впервые собрались там, откуда их предки были изгнаны.

— Там в зале еще и ром продают, — порекомендовал он. — По местным судетским рецептам, теперь его в Баварии делают. Видели?

Видел. И ром, и открытки с довоенными видами, и пироги, которые пекли когда-то немецкие бабушки в Моравии и Богемии, а последние 80 лет по их рецептам пекут в Бремене, Кельне и, конечно, Мюнхене.

— Я знаю дом, в котором жил дед, по фотографиям. Но не знаю, цел ли он. Не знаю адрес, но знаю город, — он сверился со смартфоном. — Лойтмериц. Это далеко отсюда?

По-чешски Литомержице. Другой конец страны. На машине — часа три-четыре. Он смеется. «Значит, не судьба…»

«Марш смерти». Туда и обратно.

Нынешний съезд — 76-й. Первый прошел уже на пятый год после изгнания, и дальше — каждый год. То есть уже четвертое поколение шьет эти костюмы, учит танцы и варит ром. И между скамьями форума носится пятое, пока не очень понимая, зачем его сюда привезли.

И теперь — впервые в Чехии. В Брно, которое, строго говоря, даже не Судеты, огибающие Чехию на западе, с севера на юг. Горы дали название области, издревле населенную немцами, а потом судетскими стали называть и всех остальных немцев, живших по всему периметру чешской границы. С Судетской области после Мюнхенских соглашений начинается в 1938 году хронология гитлеровских вторжений, и без всякой социологии известно, как приветствовали их местные немцы, как нацистская Судетская немецкая партия звала Гитлера как освободителя, и сегодня вдалеке от туристских троп рядом с одним из студенческих общежитий в Брно — мемориал расстрелянным в Коуницких казармах, тюрьме гестапо, через которую прошли десятки тысяч человек. И именно в Брно победной весной 1945-го случилась самая яростная история мести.

Изгнание немцев из Чехии, одобренное державами-победительницами в Потсдаме, началось еще до Потсдама и принятия государственной программы, инициированной тогдашним президентом Бенешем. «Граждане Чехословакии немецкой или венгерской национальности, которые (ранее) получили по распоряжению оккупационных властей немецкое или венгерское гражданство, в день получения такого гражданства утратили право на гражданство Чехословакии» — декрет с этими словами, касающимися практически всех немцев в Чехии, он подписал в августе 1945 года.

Но уже в ночь с 30 на 31 мая 1945 года в Брно началось то, что потом назовут «Маршем смерти», и это название не оспаривают даже чехи. «Он был уникален по своему масштабу, трагизму и катастрофическим последствиям. Сегодня мы назвали бы его гуманитарной катастрофой», — объяснял в интервью Radio Prague International Давид Коваржик, сотрудник Института современной истории Академии наук. Более двадцати тысяч человек, около половины всех живших в Брно немцев, погнали пешей колонной в сторону австрийской границы, более 50 километров.

На протяжении всего пути люди, в основном женщины, дети и старики, гибли не только от утомления и жажды, но и от безнаказанности охранников. Историки до сих пор спорят, была ли это директива из Праги или местная инициатива, возможно, продиктованная желанием избежать еще более массового самосуда, которым грозились местные жители. На полпути, в городке Погоржелице, колонна сделала остановку для фильтрации, благодаря которой около пяти тысяч человек (в основном тех, кто состоял в смешанных браках) удалось вернуться в Брно. Но именно Погоржелице было суждено стать символом трагедии. От памятника, установленного у массового захоронения в конце мая 2026 года, другая колонна, состоящая из чехов и немцев, двинулась в обратный путь, в Брно. С этого, собственно, и начался съезд.

Не свои среди своих

Пожилая женщина, которой помогает передвигаться юный внук, улыбаясь собственному авторскому тщеславию, показывает мне фото дамской шляпы.

— Раритет… — нашел я уважительный эвфемизм предположению, что шляпа может не выдержать даже фотовспышки

— Да, я бы ее не довезла, — подтвердила его старушка, — но я сделала такую же! Сама! — она величаво повернула голову, чтобы я оценил ее во всех ракурсах, а потом, будто не выдержав, рассмеялась.

Ей повезло больше, чем Михаэлю, — она знает, где ее дом в Брно, она его уже видела.

— Хотели бы вернуться? — спросил я на всякий случай, как спрашивают о здоровье. Она пожала плечами и снова поправила шляпу.

— Зачем?

…Иногда статистика горазда на недобрые шутки не меньше, чем история. Немцев на момент изгнания в Чехии насчитывалось немногим более трех миллионов человек, около 30 процентов населения. До сегодняшнего дня дожили немногие, но вместе с потомками их снова около трех миллионов. На съезде их было несколько тысяч, и каждый, кого я спрашивал, зачем он здесь, отвечал примерно так же, как отвечала старушка.

— Мама очень хотела увидеть этот дом, — она улыбнулась, будто сама задумалась. — Наверное, из-за нее…

А Михаэль приехал из-за деда. «Он по-чешски говорил…» — почему-то вспомнил он. Несколько тысяч из трех миллионов — это, конечно, капля в море. Но Барбора Спалова, социальный антрополог, полагает, что у судетских немцев действительно чувство общности передается будто генетически.

— Во-первых, они уехали не так далеко, хоть власти их и пытались не оставлять в Восточной Германии, их переселяли на запад, подальше от границы, родных мест и соблазна вернуться. Но, кроме того, они, возможно, сохранили память о том, как их неласково встречали и в самой Германии. Поэтому они сохраняют особые связи друг с другом.

Михаэль подтверждает: «Спросите у немца, что такое Судеты, — он даже не скажет, где они находятся…» Исключение — Бавария, где судетская община самая крупная, говорят, традиционно голосующая за ХДС. Может быть, поэтому теплее всех на съезде приняли премьер-министра Баварии, и он не остался в долгу — его выступление было самым ярким и продолжительным.

Немецкий вопрос

Барбора Спалова живет в маленьком городке Кромпах, почти на границе с Германией. Даже сегодня он немноголюден, а тогда, после войны, осваивать опустевшие немецкие пространства и вовсе никто не рвался. Заманивали, хотя бы на время, дачными участками. Так и повелось: жизнь в городке теплилась летом, на зиму замирая. Пригерманские Судеты — и по сей день зачастую не самые благополучные места Чехии, а некоторые районы и до сих пор не заселены даже на10 процентов довоенной численности.

— Вас там наверняка не ждали? — спрашивал я у тинейджеров с рюкзаками и в походных ботинках, отправившихся с экспедицией в поисках жизни, которой здесь жили их прадеды. Они показали на съезде кино про свои приключения и, прежде чем ответить, весело переглянулись, как положено людям, которым и в самом деле есть что вспомнить.

— Поначалу — да, люди настораживались. Без злобы, просто не хотели говорить. А потом оказывалось, что им тоже интересно. Уже не мы их расспрашивали, а они нас…

…Перед входом в выставочный центр протестовали, развернув чешские флаги и плакаты Hanba! («Позор!»), несколько десятков человек. Ожидания душевного холода, с которым меня должны были встретить протестовавшие у входа на съезд, усугублялись самокритичностью оценок моего чешского, но я ошибся.

«Немцы вернулись» — формула сколь всеобъемлющая, столь и спасительная в своей неконкретности. Социологи регулярно, с самых 90-х годов, когда о Судетах вообще стало можно говорить, задают один и тот же вопрос: «Справедливо ли обошлись с немцами?» Число уверенных в этом упало за тридцать с лишним лет с 70 процентов до 40, а в приграничных районах — до 30. За примирение выступают значительная часть студенческой молодежи, либералы, левые и, кстати, церковь. Прорывным для примирения был 2015 год: в Брно была принята Декларация примирения, а судетские немцы официально заявили о том, что явочным порядком уже давно было данностью — об отказе от каких-либо имущественных или юридических претензий. Но при всём том социологи обращают внимание, что даже считая изгнание несправедливым, многие оговариваются: немцы виноваты сами. Или: да, несправедливо — но это не повод пересматривать историю, которая уже сложилась.

— напоминает Барбора Спалова. Историки, признавая, что в подлинной гармонии чехи и немцы никогда не жили, начало системного противостояния они возводят к революции в Австро-Венгрии 1848 года, всколыхнувшей чешское национальное вдохновение, пусть и в освободительном контексте. Языковое разделение прежде не было фатальным, поскольку по-немецки говорили все; теперь оно стало национальным, а затем и политическим со всеми вытекающими в таких историях последствиями. Память о тех годах в чешской традиции трансформировалась в тотальное представление о своей неизбывной несамостоятельности, будто немецкий кафкианский Замок возвышался над чешской деревней. Как это часто бывает в историях обреченного соседства, ни человеческие отношения, ни общие дети не спасают, если вдруг откуда-то прикатится эхо какого-нибудь катаклизма: распадется какая-нибудь империя или придет где-то по соседству к власти безумец, а может быть, и без всякой глобальности кто-то с кем-то поссорится на рынке.

— Зачем они возвращаются — спросите у них, — убеждает меня девушка с синими волосами.

— Спрашивал. Говорят, что не возвращаются…

Девушка глянула на меня так, будто только теперь связала зияющие изъяны в моем чешском с моей наивностью, вполне простительной, и сочувственно улыбнулась. Чешскому протесту, как и вообще политической традиции, любая агрессия чужда, в связи с чем, кстати, даже вспышку послевоенной мстительной ярости многие готовы объяснять, но очень немногие — оправдывать.

Противники съезда будто не рассчитали сил, потратив большую их часть на артподготовку и анонсы решительного протеста. Самая массовая акция протеста прошла в Брно почти за месяц до его начала — 500 человек. За пару недель до этого в городской совет пришли 200. Да и это была скорее дань уважения к переживаемому политическому моменту и традиции, в рамках которой общий язык с врагами следует искать не на съездах в Брно, а на форумах крайне правых где-нибудь в Будапеште. Душой протеста стали чешские националисты из партии SPD («Свобода и прямая демократия») Томио Окамуры. Они впервые вошли в правящую коалицию в Чехии, пусть и в качестве младшего партнера, но получив кресло спикера Палаты депутатов. Пусть не так жестко, но выступил против идеи съезда и премьер-министр Андрей Бабиш, лидер правящей коалиции. И даже президент Петр Павел, активно противостоящий правительству и парламенту, был в своих оценках осторожен. Поддержав процесс примирения в принципе и одобрив открытую полемику на любую историческую тему, он на всякий случай призвал к осмотрительности в трактовках прошлого.

Вопрос в том, как с этим жить дальше, согласившись с тем, что другие вопросы — либо политические спекуляции, либо рискованная рефлексия. Изгнанные не возвращаются — это жестокий и несправедливый закон, который нельзя доказать, но который ни разу не удалось опровергнуть. Но можно сварить ром, приехать с ним на съезд и привезти детей. Или нельзя, как, наверное, еще долго будет нельзя в Баку и Сухуми, и в этом единственная разница. К вечеру после съезда люди с чешскими флагами и плакатами Hanba! («Позор!») беспечно расходились по домам или стягивались к электричке на брненском вокзале. Моей синеволосой знакомой среди них я не увидел. Наверное, это были другие бригады.