Первая пьеса из знаменитой триады («Голый король» — «Тень» — «Дракон»), написанная в 1934 году, при жизни Евгения Львовича не ставилась и не публиковалась вообще. Потому что в конце 1930-х годов «нежелательные ассоциации» у проницательных читателей вполне могли возникнуть.

Особенно когда первый министр «прямо, грубо, по-стариковски» говорит королю: «Вы великий человек, государь!» И уточняет для окружающих: «Он мудрый, он особенный! Не такой, как другие люди».

На что получает ответ короля: «Ни на какое другое место, кроме королевского, я совершенно не годен. Мне и на королевском месте вечно чего-то не хватает, я всегда сержусь, а на любом другом я был бы просто страшен».

После же войны, когда прославление «корифея всех наук» (от философии до языкознания) товарища Сталина стало сочетаться с борьбой против «низкопоклонством перед Западом», нежелательные ассоциации резко усилились.

• «Нет, ваше величество, нет. Мне себя не перебороть. Я еще раз повторю — простите мне мою разнузданность — вы великан! Светило!»
• «Подумаешь, индийский могол! Вы не знаете разве, что наша нация — высшая в мире? Все другие никуда не годятся, а мы молодцы. Не слыхали, что ли?»
• «Наше государство — высшее в этом мире! Если вы будете сомневаться в этом, вас, невзирая на ваш возраст… Чтобы от вас не родились дети с наклонностями к критике».
• «С тех пор как его величество объявил, что наша нация есть высшая в мире, нам приказано начисто забыть иностранные языки».

Ситуацию изменила оттепель, да и то не сразу: лишь в 1960 году «Современник» поставил пьесу, сразу же ставшую невероятно популярной. Короля играл Евгений Евстигнеев, первого министра — Игорь Кваша, актеры не стеснялись опасных аллюзий, но никаких «оргвыводов» не последовало.

Много лет пьеса воспринималась исключительно как сатира на прошлое. Но оно, как выясняется, имеет обыкновение возвращаться.

И про высшую в мире нацию, и про детей с наклонностями к критике, и про иностранные языки, изучение которых сокращается, а особо ретивые пропагандисты уверяют, что от них один только вред. И всё иностранное (если только это не страны, где правят «дружественные» диктаторы) рассматривается как всё более подозрительное, как и в сталинские времена.

И еще более актуальными — особенно в последнее время — стали другие цитаты.

«Когда пришла мода сжигать книги на площадях, в первые три дня сожгли все действительно опасные книги. А мода не прошла. Тогда начали жечь остальные книги без разбора. Теперь книг вовсе нет. Жгут солому».

Шварц писал это, ужаснувшись происходившему в 1933 году в Германии, где сжигали книги авторов, расходившиеся с идеологией пришедших к власти нацистов. И именно так это и воспринимали его читатели.

Еще при жизни Шварца опыт повторился: в США в эпоху маккартизма сжигали «прокоммунистическую литературу» — и именно как отклик на это в 1953 году был написан знаменитый роман «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери.

Потом, уже после смерти Евгения Львовича, сжигать книги «неправильных» авторов начнут в Китае во время «культурной революции». Но с тех пор минуло шесть десятилетий, и, казалось бы, в этой части сказка Шварца стала не очень актуальной.

Увы: наступили сегодняшние дни, когда начали сперва стыдливо заворачивать в обертку, а потом изымать из библиотек и запрещать издание книг «иноагентов» или опубликованных при «поддержке нежелательных организаций», не говоря уже об «экстремистах». И новый омбудсмен (!) Лантратова, едва вступив в должность, заявляет, что надо сокращать количество книг на иностранных языках, потому что они-де воспитывают чуждые нам традиции.

А еще сегодня стала крайне актуальной цитата: «Уважая ваши седины, предупреждаю вас: ни слова о наших национальных, многовековых, освященных самим создателем традициях». И еще одна: «Вся наша национальная система, все традиции держатся на непоколебимых дураках…. На народ посмотри! Они задумались. Традиции трещат! Дым идет над государством!» И она каждый раз вспоминается, когда вводят очередной запрет или пишут очередной донос, ссылаясь на «традиционные ценности». Из перечня которых каждый раз выбирают именно то, что позволяет обосновать очередное безобразие.

«Тень», написанная в 1940 году, была запрещена сразу после премьеры и оставалась таковой почти 20 лет, хотя, казалось бы, в ней куда меньше злободневного.

Скорее она написана для тех, кто хорошо умеет читать между строк, но и таких тогда было немало.

Понимающих, что имеется в виду, когда один из героев пьесы — Пьетро — заявляет: «В сапогах куда спокойнее. Ходишь, позваниваешь шпорами — и слышишь кругом только то, что полагается».

Или когда первый министр говорит министру финансов: «За долгие годы моей службы я открыл один не особенно приятный закон. Как раз тогда, когда мы полностью побеждаем, жизнь вдруг поднимает голову». И слышит в ответ: «Поднимает голову?.. Вы вызвали королевского палача?»

И немало было понимающих, как много вокруг тех, кто давно утратил всякий стыд, как еще один герой пьесы, журналист Цезарь Борджиа. «Когда в моде было загорать, он загорел до того, что стал черен, как негр. А тут загар вдруг вышел из моды. И он решился на операцию. Кожу из-под трусов — это было единственное белое место на его теле — врачи пересадили ему на лицо. С тех пор он стал чрезвычайно бесстыден, и пощечину он теперь называет просто — шлепок».

Наступила оттепель, и в 1960 году в Ленинградском театре комедии пьесу «Тень» поставил выдающийся режиссер Николай Акимов (его имя сейчас носит театр).

В 60-е годы Театр комедии если кому и уступал по популярности в городе, так только БДТ — и именно потому, что в нем шли поставленные Акимовым пьесы Шварца. И когда шла «Тень», неизменный отклик зала вызывали как перечисленные выше реплики, так и другие, видевшиеся актуальными.

То, что «сытость в острой форме внезапно овладевает даже достойными людьми. Человек честным путем заработал много денег. И вдруг у него появляется зловещий симптом: особый, беспокойный, голодный взгляд обеспеченного человека. Тут ему и конец. Отныне он бесплоден, слеп и жесток».

Что почти все бывшие людоеды работают оценщиками в городском ломбарде, а министры заседают в парке, а не во дворце, потому что «во дворце есть стены, а у стен есть уши».

Или что «в нашем кругу мы все владеем одним искусством — мы изумительно умеем читать по лицам сановников».

Улыбаться, слыша со сцены:

• «Перед вами не мужчина, а министр финансов. Ваш отказ показывает, что вы недостаточно уважаете всю нашу государственную систему».
• Или: «Бедная принцесса! Шантажиста мы разоблачили бы, вора поймали бы, ловкача и хитреца перехитрили бы, а этот… Поступки простых и честных людей иногда так загадочны!»
• Или: «А вы хотите жить для того, чтобы как можно больше людей сделать счастливыми? Так и дадут вам чиновники жить! Да и сами люди этого терпеть не могут».

А потом аплодировать, слыша про главного героя пьесы — Ученого: «Слышите вы все: он поступал как безумец, шел прямо, не сворачивая, он был казнен — и вот он жив, жив, как никто из вас».

Потом, вскоре после окончания оттепели, в 1971 году Надежда Кошеверова сняла по «Тени» фильм с невероятно звездным составом.

Ученого (и его тень) и его подругу Аннунциату сыграли молодые Олег Даль и Марина Неелова, за три года до того снявшиеся у той же Кошеверовой в фильме «Старая, старая сказка». Принцессу играла Анастасия Вертинская, Цезаря Борджиа — Андрей Миронов, министра финансов — Зиновий Гердт, Юлию Джули — Людмила Гурченко, доктора — Георгий Вицин, первого министра — Сергей Филиппов…

Следующей экранизации пришлось ждать 20 лет — до 1991 года.

Там, хотя и в музыкальной версии, но тоже был звездный состав, и Константин Райкин сыграл Ученого и его тень, а Марина Неелова — на сей раз уже Юлию Джули. Снялись в фильме Михаил Козаков и Спартак Мишулин, Вячеслав Невинный и Александр Лазарев, тексты песен написал Юлий Ким, а спел их в числе других исполнителей Сергей Никитин.

Но актуальность за эти годы — как и последующие — не утратилась.

Она сохранилась и сегодня — например, когда многие грезят о «расколе элит». И таким хочется ответить шварцевской фразой: «Успокойтесь, пожалуйста. Если это и начнется когда-нибудь, то не с дворцовых лакеев».

И когда мы видим, что бывает с теми, кто идет «прямо, не сворачивая». Ведь далеко не всегда всё для них заканчивается после трагедии — так же, как у Шварца…

И наконец, «Дракон». С максимальным количеством реплик, запоминающихся своей безошибочной точностью. И неустаревающих.

Шварц писал эту пьесу в 1943–1944 годах, в эвакуации в Душанбе, как антифашистскую. Образ Дракона не вызывал сомнений в прообразе, пьесу разрешили к постановке без поправок, и Николай Акимов успел показать ее на сцене в августе 1944-го. Но только один раз: сразу после спектакля дальнейшие показы запретили без объяснений. На 18 лет — пока во время оттепели тот же Акимов не поставил «Дракона» в Ленинграде, в Театре комедии.

Потом были другие постановки и экранизации (в том числе фильм Марка Захарова «Убить дракона»), продолжающиеся до нынешних лет, — в этом плане у «Дракона» относительно благополучная судьба. Хотя (особенно в последние годы) это и кажется удивительным — настолько злободневна эта пьеса. Остается только удивляться: как Шварц сумел так всё предугадать?

У сказки о сражении рыцаря Ланцелота с Драконом было три жизни.

Первая — начиная с 60-х и до конца 80-х, когда она воспринималась как едкая сатира и на прошлое, и на настоящее.

• «То, что вы осмелились вызвать господина дракона, — несчастье. Господин дракон своим влиянием держал в руках моего помощника, редкого негодяя, и всю его банду, состоящую из купцов-мукомолов. Теперь господин дракон будет готовиться к бою и забросит дела городского управления, в которые он только что начал вникать».
• «Лучшие люди города прибежали просить вас, чтобы вы убирались прочь!» — «Где они? — «Вон, жмутся у стен».
• «Мои люди очень страшные. Таких больше нигде не найдешь. Моя работа. Я их кроил. Я их, любезный мой, лично покалечил. Как требуется, так и покалечил. Человеческие души очень живучи. Разрубишь тело пополам — человек околеет. А душу разорвешь — станет послушней, и только».
• «Нет, нет, таких душ нигде не подберешь. Только в моем городе. Безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные души, легавые души, окаянные души. Дырявые души, продажные души, прожженные души, мертвые души…»
• «Дракон вывихнул вашу душу, отравил кровь и затуманил зрение».
• «По дороге сюда мы увидели зрелище, леденящее душу. Сахар и сливочное масло, бледные как смерть, неслись из магазинов на склады. Ужасно нервные продукты. Как услышат шум боя — так и прячутся».
• «Единственный способ избавиться от драконов — это иметь своего собственного».

Вторая жизнь сказки наступила в 90-е, когда тоталитарный Дракон, как казалось, был повержен — и происходящее в городе после гибели сказочного Дракона стало сбываться с пугающей точностью.

Когда после недолгого периода надежд и воодушевления то, что нагло забирал Дракон, оказалось в руках «лучших людей города», уверявших, что это «совершенно законно». И на глазах стал воплощаться в жизнь принцип: «Если мы проклятому чудовищу отдавали лучших наших девушек, то неужели мы откажем в этом простом и естественном праве нашему дорогому избавителю?»

Минуло еще три десятилетия — и сказка обрела третью жизнь.

Потому что вокруг всякое колебание стало наказываться как ослушание.

И лишь между собой люди стали говорить «то, что город наш совсем-совсем такой же тихий и послушный, как прежде, — это так страшно».

И вспоминать (кто помнит, конечно) знаменитое: «Во избежание эпидемии глазных болезней, и только поэтому, на небо смотреть воспрещается. Что происходит на небе, вы узнаете из коммюнике, которое по мере надобности будет выпускать личный секретарь господина дракона».

Понимая, что за отклонение от «коммюнике» вполне можно получить срок за «фейки» или «дискредитацию».

В сказке Евгения Шварца счастливый конец: возвращается считавшийся погибшим Ланцелот и восстанавливает справедливость.

А потом не допустить, чтобы опять пришли, как уже случилось однажды, переобувшиеся бургомистры и генрихи.

Работа предстоит мелкая. Хуже вышивания.

Михаил Ахматский