— Сейчас в Армении активно обсуждается визит европейских лидеров и углубление отношений с ЕС. Насколько это действительно поворотный момент? И речь идет о реальной интеграции или лишь о символическом сближении?

— Я бы начал с того, что в таких ситуациях самое опасное — это завышенные ожидания. Потому что именно они потом рождают разочарование. Важно честно сказать: речь сейчас не идет о быстром вступлении Армении в Европейский союз. И дело не в отсутствии политической воли, а в объективных факторах — геостратегических, экономических, энергетических, а также в сложной внутренней ситуации в самой Армении.

Но при этом происходящее нельзя недооценивать. Это не просто протокольный визит и не формальная встреча. Визиты такого уровня — это всегда сигнал.

При этом я считаю, что ключевая идея, которую сейчас формулирует армянское руководство, — абсолютно правильная. Никол Пашинян часто повторяет: реформы проводятся не для Брюсселя, а для самой Армении. И это, на мой взгляд, фундаментально важная установка.

Потому что, если страна делает изменения ради внешнего одобрения, — это всегда временно. Но если эти изменения направлены на внутреннюю трансформацию — на улучшение институтов, общества, экономики, — тогда это становится устойчивым процессом.

В ближайшей перспективе речь идет не о членстве, а о более тесных партнерских отношениях. И это вполне конкретные вещи: возможная либерализация визового режима, экономическое сотрудничество, инфраструктурные проекты.

Особенно важна концепция, которую в Европе называют connectivity — связанность. В этом смысле Армения может стать важным узлом — своего рода хабом, соединяющим Кавказ, Черноморский регион, Европу и даже Центральную Азию. И это уже не абстрактная геополитика, а вполне практическая стратегия развития.

Поэтому я бы сказал так: это не точка входа в ЕС, но это важный шаг в формировании долгосрочной траектории.

— В Армении активно развивается технологический сектор, и многие выступают за минимальное регулирование, особенно в сфере искусственного интеллекта. В то же время Европа делает ставку на этику и контроль. Не приведет ли это к тому, что Европа проиграет технологическую гонку США и Китаю?

— Мне кажется, сама постановка вопроса «регулировать или не регулировать» — ошибочна. Это слишком упрощенная дихотомия. Речь должна идти о другом: как регулировать и что именно регулировать. Да, бизнесу всегда проще работать в условиях минимальных ограничений. Это естественно. Но задача политики — не только создавать комфорт для бизнеса, а смотреть на последствия на два-три шага вперед.

Я часто привожу пример, который производит сильное впечатление. Когда люди из России приезжают в Европу, они говорят: «У вас цифровая отсталость». У них — госуслуги, биометрия, возможность платить лицом в метро. Но затем выясняется, что эти же технологии используются для контроля: через них рассылаются повестки, через них можно отслеживать участников протестов, через них можно ограничивать доступ к услугам.

И вот здесь возникает ключевой момент, который я называю «переключателем». В один момент система, созданная для удобства, может быть переключена в режим контроля. И тогда весь цифровой комфорт превращается в инструмент ограничения свободы.

Поэтому вопрос уже не только в конкуренции технологий. Это конкуренция моделей общества.

Это не означает, что Европа должна душить инновации. Наоборот — я считаю, что Европа в этом смысле часто действует неэффективно. У нас много стартапов, но потом они продаются американским инвесторам. У нас есть капитал, но он не работает. У нас нет единого цифрового рынка.

Поэтому нам нужны не просто правила, а умные правила. Я иногда использую метафору: Европе нужен «цифровой Киссинджер» — единая точка принятия решений, один «номер телефона», по которому можно понять, как работает система. Сейчас же у нас фрагментация — разные правила в разных странах, разные интерпретации. Поэтому проблема не в том, что Европа слишком регулирует. Проблема в том, что она регулирует не всегда то, что действительно важно.

— Армения — регион с глубокими травмами. Арцах, военнопленные, историческая память… При этом Европа говорит о мире и нормализации. Насколько европейский опыт применим здесь?

— Я думаю, что сравнение с послевоенной Европой сегодня уже не совсем корректно. Раньше Европейский союз действительно строился вокруг одной центральной идеи — преодоления травмы Второй мировой войны. Примирение, память, моральная трансформация — это было ядром европейского проекта. Но после войны в Украине произошел сдвиг. Сегодня Европа все больше мыслит в категориях геостратегии. Речь идет не только о внутренней свободе, но и о защите международной свободы — от агрессии, от оккупации. Это меняет оптику. И в этой новой системе координат Армения воспринимается не как «случай постконфликтной трансформации», а как часть сложного геостратегического региона.

Регион, который фактически находится между конфликтами. Я недавно летел в Токио, и маршрут проходил именно через ваш регион — узкий коридор между зонами напряжения. Это очень наглядная иллюстрация того, где вы находитесь. При этом в Европе хорошо понимают сложность армянской ситуации. И более того — Европарламент традиционно проявляет большую эмпатию к армянской стороне. Это видно и по позициям, и по заявлениям. Но важно и другое. Несмотря на всю сложность, несмотря на болезненные темы — предпринимаются шаги в сторону мира. И я считаю, что те решения, которые принимает армянское руководство, требуют политической смелости.

— После начала войны в Украине и изменений в отношениях с США в Армении возникло ощущение, что Европа сама переживает кризис безопасности. Насколько она сегодня способна действовать самостоятельно?

— Это ощущение во многом справедливо. Был момент растерянности. И, наверное, еще более сильное чувство — разочарование. Многие в Европе, включая меня, долгое время исходили из того, что трансатлантические отношения — это стабильная основа. И увидеть, как эта система может давать сбои, было болезненно.

Но сейчас Европа находится в другой фазе — фазе мобилизации. Что это означает? Во-первых, рост инвестиций в оборону. Германия, Польша и ряд других стран значительно увеличивают военные бюджеты. Во-вторых, появляется политическая воля к изменениям.

Есть две серьезные проблемы. Первая — это эффективность. Европа остается бюрократической системой, и значительная часть ресурсов теряется из-за сложных процедур и высокой стоимости производства. Вторая — это отсутствие координации. Каждая страна продолжает действовать в рамках своих национальных интересов. Например, в оборонной промышленности: каждый хочет производить «свое» — свои танки, свои системы, свои технологии. А это мешает формированию единой стратегии. Тем не менее если смотреть не на сегодняшний момент, а на перспективу ближайших нескольких лет, изменения будут значительными.

— В Армении усиливаются разные политические векторы: есть проевропейские силы, но есть и партии, ориентированные на Россию, причем их поддержка часто искренняя. На этом фоне возникает страх — а вдруг Европа разочарует, как это уже бывало в истории? Как эта ситуация выглядит извне?

— Я всегда стараюсь быть очень осторожным, когда говорю о внутренних процессах в другой стране. Потому что есть принципиальная разница между тем, кто наблюдает со стороны, и тем, кто живет внутри этих процессов.

Внешний наблюдатель может видеть общую картину — тенденции, направления, динамику. Но он не чувствует тех нюансов, которые формируют реальное общественное настроение. А именно в нюансах, как правило, и скрыта правда.

Тем не менее если говорить о более общей картине, то Армения сегодня находится в ситуации, которая знакома многим странам — это ситуация выбора, но не в простом бинарном смысле. Это не выбор «Россия или Европа». Это выбор модели будущего.

И здесь важно понимать одну вещь: ориентация на Россию или на Европу — это не только геополитика, это еще и вопрос того, какой тип общества люди хотят видеть. Есть люди, которые искренне считают, что безопасность и стабильность возможны только в рамках более жесткой, иерархической системы, где государство играет доминирующую роль. Есть другие, которые делают ставку на институциональное развитие, на сложную, иногда медленную, но более устойчивую модель, где важны правила, права, баланс интересов. И это нормальный внутренний диалог для любой страны, находящейся на этапе трансформации.

Что касается страха разочарования в Европе — он тоже понятен. История Европы не идеальна, и ожидания иногда действительно не оправдываются. Но здесь важно различать две вещи. Европа — это не внешний актор, который «приходит и решает проблемы». Европа — это, прежде всего, набор принципов и институциональных практик. И если страна движется в эту сторону, она делает это не потому, что ей что-то «дадут», а потому, что она сама меняет свою систему. Поэтому

С этой точки зрения я бы сказал так: главный вопрос для Армении — не в том, кто окажется сильнее во внешнем влиянии, а в том, какая модель развития окажется более убедительной для самого общества. И этот выбор в конечном итоге всегда делается внутри страны — через политические процессы, через выборы, через общественную дискуссию. И именно поэтому он всегда сложный, неоднозначный, иногда болезненный — но при этом единственно настоящий.

Лиана Хачатрян и Рубен Ишханян