Когда вместо предупреждения «выключите ваши телефоны» вам говорят «будет очень много мата», не верьте. То есть телефоны, конечно, выключите, но дальше наберите воздуха. Мата не то чтобы очень много — просто на нем разговаривают. Во всяком случае, так покажется какому-то проценту зрителей, покинувшему зал в первые полчаса.

Да и *** с ними. Это была проверка. Тест. На толерантность, так сказать. Не к цензуре, а к самой что ни на есть правде. К способности через резко увеличенные уши поднести к глазам охрененных размеров лупу. И разглядеть в ней свои эмбриональные мысли, выношенные максимум до тупикового поперечного предлежания. Зато переодевшимся и замаскировавшимся героиням эта патология не грозит. Почему «замаскировавшимся»? Потому что сразу и не поймешь, кто тут Чулпан Хаматова. Даже когда она открывает рот. Но Чулпан — гений перевоплощения. Сами знаете.

Сэнди (Чулпан Хаматова) и Дороти (Маша Машкова) существуют в пространстве, полностью соответствующем пониманию лучшей жизни из телешоу «Дом-2». Типа блондинки. Типа «как ты думаешь: что от нас дальше — Луна или Манхэттен?» Мозги, не обремененные чужими проблемами, в то время как проблемы личные сведены к трагедии сломанного ногтя. Но то ли жаркий день в полосатых шезлонгах, то ли декоративный алкоголь вдруг начинает намывать невиданный для этого подвида нарратив. Ни разу не запнувшись, доброкачественное соседское «бла-бла-бла» стремительно (пьеса короткая) метастазирует от частного случая в окраины сознания, за которыми колеблется монструозное гибельное НИЧТО.

Зачем «быть»? Чтобы слетать на Марс, вырастить искусственных свиней в Саудовской Аравии, обеспечить всех айфонами с непрерывной связью? Всех нас, которым, как оказалось, и друг другу сказать особо нечего, не говоря уже о страждущем мире. Вообще-то, сказать есть что — вот хоть выпросить прощение у с большой буквы Реки (центральный одиозный персонаж, метагероиня, с которой, похоже, не выйдет разминуться никому). Прощения за то, что мы успешно изнасиловали друг друга за цвет кожи, расу и фигню типа «я говорю на другом языке». За то, что мы шли, изгаляясь во лжи, к старательно организованному концу, и вот он перед нами. Но, суки, не дождетесь. Мы не за это землю рыли акриловыми ногтями. Не для того пробирались к, прости господи, культуре, к ее дерьмовому, насквозь фальшивому канону.

Теперь странное. Как только солнце подходит к зениту, а сквозь невинный субботний *** проступает вполне отчетливый армагеддон, мат ложится на дно. «Жаркой розой глоток алкоголя разворачивается в груди», — сказал прекрасный поэт. Заменим алкоголь свободой. В этом конкретном уникальном случае. Только свобода для Дороти и Сэнди — это все отрицать и кривляться. Но, как советуют бывалые художники, ты шуруй-шуруй кисточкой, оно само проступит. Так и есть: названное от балды, мусором залетевшее из соцсетей, штопанное сарказмом и недоверием вдруг становится заглавием, смыслом, отмычкой. К удивлению самих говорящих.

А что же третий персонаж, их сосед Бонч, оплакивающий ребенка? Начнем с того, что этого Бонча я знаю с детства. В смысле Вася Зоркий — товарищ моего сына. И как сказали бы театральные, роли на сопротивление для него не нашлось. Вася реально играет самого себя, и в этом его обаяние. Сколько я его знаю, он был там, где хотелось жить по-другому. И с теми, кто это другое провозглашал и отстаивал. «Большой город», «Камчатка», «Гоголь-центр» — помните такие проекты?

И вот многострадальный Бонч спускается в их компанию, как горьковский Лука в ночлежку, и задвигает какую-то несъедобную метафору спасения. Разворачивает покоцанное инстаграмом** зрение от Саудовской Аравии к собственному копчику. К внутреннему типа дереву с выключателем на веточке. Сэнди и Дороти послушно тянут руки к небу. Сэнди и Дороти слегка подташнивает. Сэнди и Дороти жалеют Бонча, потому что, ко всем бедам, он явно еще и долбанулся. В то же время между его проповедью и женским стендапом на ненормативном, так сказать, гумусе вырастают и стоят по колено в груди живые мысли: одного раза достаточно, чтобы полюбить навсегда.
Нельзя изменить свою жизнь простым перемещением себя из одной точки в другую (Тулуза — где это?). И нужно преувеличивать. Обязательно все преувеличивать. Тогда есть шанс себя разглядеть. И — бонусом — сообразить ничтожность своего дерьма, плывущего по (с большой буквы) Реке. Ты ни на что не влияешь. Ни на Реку, ни на гребаный океан. И в то же время все дело в тебе. Во как.

Наглотавшись такого, девицы блюют в подручную вазу, ибо очищение есть катарсис. Он происходит на наших глазах под наши ханжеские гримасы на чужой, прошу заметить, сцене. Что мы такого съели? Давятся они.
И что бы такого нам еще съесть, испить, обматерить и усвоить, чтобы поверить в самих себя?

Интересно, что отчаянную эту пьесу Вырыпаев написал в 22-м году. И молекулы ее до сих пор — мало того, что не остывают, — ускоряют свое движение от рискованной провокации к беспощадному откровению. Все выше и выше. Путем самых высоких деревьев.

Анна Аркатова, Берлин

* Признан Минюстом «иноагентом»

** Принадлежит компании МЕТА, чья деятельность в РФ признана экстремистской и запрещена.