Этот материал вышел в специальной вкладке номера 17 «Новая газета. Журнал».

Михаил Ширвиндт

Летний человек

С Игорем меня познакомил режиссер Роман Козак, учившийся на два курса раньше него. В то время — в 1986–1987 годах — начинался новый мир: гласность, перестройка… Нам казалось, что можно все. И, как отражение этого «можно все», в модном тогда театре-студии «Человек» появились два знаковых спектакля. Михаил Мокеев поставил «Эмигрантов» Славомира Мрожека, а Роман Козак — «Чинзано», основанный на пьесе Людмилы Петрушевской. Козаку удалось создать спектакль-бестселлер. Почти нулевые декорации и три молодых мхатовца на сцене — Григорий Мануков, Игорь Золотовицкий, Сергей Земцов.

У ребят в то время была кличка «клоуны», и они ей полностью соответствовали. Пьеса Петрушевской «День рождения Смирновой» — первоисточник «Чинзано» — если ее играть строго по тексту, шла бы примерно минут 25. А спектакль Козака растягивался на полтора часа. И держался в первую очередь на очень талантливом физическом действе. С одной стороны, абсолютная достоверность в персонажах и диалогах, а с другой — высококлассная клоунада. И это сочетание производило в зале совершенный фурор. Причем не только в российском:

И все окружение завидовало им черной завистью. У меня до сих пор где-то валяется брелок с надписью «Английский дружок» — сувенир, привезенный друзьями из Лондона. Вот так они, клоуны, издевались надо мной! А ведь я знал, что они не просто играют спектакли! По задумке, на протяжении всего действия герои распивают на сцене вермут. Поэтому на гастролях в райдере у них был обязательный пункт: шесть бутылок «Чинзано». Но до спектакля они преспокойно сливали драгоценный напиток в трехлитровую банку, а в бутылки наливали чай. Ну и сами понимаете, чем занимались все вечера напролет. Однажды на моих глазах с этой банкой произошла трагедия. Так совпало, что я оказался параллельно с ними в Париже, и банкет организовали у меня в номере. Кто-то из нас случайно опрокинул «слив» на кровать. Ужасно было обидно.

Спустя годы, когда спектакль «отгремел», Гриша Мануков уехал во Францию, с Сережей Земцовым мы общались не очень плотно, но вот Саша Феклистов, Дима Брусникин, Рома Козак и Игорек Золотовицкий остались одной сплоченной компанией. Моей компанией.

Почти 45 лет встреч, посиделок, постоянного общения, завязанного на юморе, бесконечных подколах и в общем даже издевательствах друг над другом. Классическая мизансцена: собирались за столом человек семь-восемь опытных бойцов, и моментально начинался огонь из метких шуток и сиюминутных реприз. Это была «стрельба на поражение»: если кто-то новый записывался в наш «кружок» и не успевал рта открыть — убивали сразу наповал.

В какой-то момент родилась традиция новогодних доедалок 1 января дома у Дениса Евстигнеева. Поначалу собралось человек восемь: Игорь, естественно, Рома Козак, тогда еще адекватный Володя Машков… Прикатили все со своей едой и сразу же затеяли конкурс — каждый должен был представить свое блюдо, как самое выдающееся и неповторимое. А я в тот раз встречал Новый год с родителями в компании Марка Захарова. И единственное, что мне удалось добыть с праздничного стола — нетронутую сырную замазку с чесноком, которую делала Нина Тихоновна, жена Захарова. Я дал ей гордое имя «мазь», и надо сказать, что у моей «мази» сложилась выдающаяся творческая судьба. Мы так увлеклись нашими безумными доедалками, что сам Новый год как-то отошел на второй план — все готовили блюда и номера загодя, репетировали, волновались. Постепенно доедалки превратились в социальный феномен, и «желтые» журналы бились за право получить с них фотографии. И Игорь, безусловно, на них блистал. Он вообще, как никто, умел держать аудиторию. Соревновался разве что с Ваней Ургантом. Этих двоих природа наградила по-настоящему быстрым и острым умом, а еще — мгновенной реакцией. Однажды во время юбилея Школы-студии МХАТ, который вел Игорь, включили долгое видеопоздравление от театра «Сатирикон». Ролик запустили, а звук не пошел. И Игорь с ходу, не готовясь ни секунды, озвучил его так, что люди падали с кресел от смеха. Но корпоративы, к слову, он вести отказывался. На подобных мероприятиях определенный контингент, а ему нужны были «свои».

Когда Игоря не стало, я написал в соцсетях прощальный пост, и какая-то подписчица заметила: «Вот он умер, и вы все теперь пишете, что были с ним большие друзья. А он про вас вроде ничего и не говорил». А ведь отчасти она права… Весь МХТ, забитый на прощании с ним битком, до самых люстр, все молодые ребята-студенты, все тетеньки-гардеробщицы, которые лет по семьдесят там работают, — все плакали о нем как о самом родном человеке. Думаю, каждый, кто общался с Золотовицким хотя бы пять минут, автоматически начинал считать себя его другом. Игорь был воплощением дружбы, он инфицировал дружбой каждого, с кем успевал переброситься парой слов. И подтверждение этому — сотни скорбящих людей на его похоронах. Причем именно актеров, режиссеров, операторов — людей из не самой простой и благожелательной индустрии.

В чем его секрет? Думаю, в нем напрочь отсутствовали цинизм и яд. А радушие и добро входили в комнату раньше него. Помню, я продюсировал фильм Сережи Урсуляка, снятый по пьесе Горького «Дачники», и нам нужно было для проката перевести название на английский язык. Ну вот как сказать по-английски «дачники»? Думали-гадали, и в итоге нашли замечательный вариант: «летние люди».

Виктор Рыжаков

Наше золото

Погружаюсь в закоулки воспаленной памяти, вглядываюсь-вслушиваюсь… вот они… вот до боли знакомые, наполненные особенным светом интонации, жесты, улыбка… И тут же наполняюсь этим неповторимым обаянием жизни… жизни, теперь уже совсем не поддающейся описанию обычными словами.

Как сложить словами то, что могло бы выразить уникальность человека… Тихо плачу истрепанным сердцем, плачу теми самыми внутренними горючими слезами, которые, в отличие от внешних, почему-то никогда не заканчиваются и… улыбаюсь.

Да-да, именно улыбаюсь… конечно, улыбаюсь, потому что без улыбки никогда не появляется этот человек на экране моего внутреннего видения.

Да он и есть эта большущая, бесконечно счастливая улыбка.

Оказывается, что всего, что нас связывало, что нас так притягивало к этому большому во всех отношениях Человеку, так теперь не хватает в нашей привычной повседневной жизни, не хватает, как воды, воздуха, света, тепла.

И вовсе это не слова, это свершившийся зафиксированный факт. ОН наполнял наши жизни собой, своим вниманием и участием, обаянием и юмором, теплом и сиянием… он нас соединял в какой-то единый, только ему веданный круг.

Теперь огромное количество людей, согретых его дружбой и любовью, обречены на это несправедливое доживание жизни без НЕГО.

События, места, вещи, запахи, звуки, еда, одежда, лица людей… да-да, бесконечная череда человеческих лиц… разного возраста, национальностей и полов, разных культур и образования, с разными голосами и глазами, разными руками и телами… всех этих людей объединяет это… что-то незримое, не поддающееся объяснению… что так крепко вросло в нашу жизнь, закрепилось там и не хочет больше без этого жить!

Игорь Золотовицкий неисправимый ЧЕЛОВЕКОЛЮБ.

ЕГО способность награждать окружающих своим вниманием и заботой, поддержкой и теплом не только вошла в нашу жизнь, но и качественно изменила ее.

Теперь мы оплакиваем свою жизнь без него…

Как же мы без него…

Удивительно, но он все делал красиво и радостно. Играл на сцене, говорил, выгуливал собачку Чапу, ел, выпивал, руководил, готовил, угощал (ташкентскими дарами), гордился (талантами жены, сыновей и учеников), репетировал, рассказывал, неподдельно радовался (особенно успехам других), смеялся над смешным, смешил, высмеивал глупость, заботился о стариках, болел за «Спартак», выступал, организовывал, защищал слабых, отдыхал, проводил застолья, переживал за родных и близких, пел, поздравлял, шутил…

Все легко, непринужденно, продолжая радоваться самой жизни.

Бесконечно добрый, миролюбивый и нежный, без толики агрессивности и злости. При этом мужественный и стойкий, огромный и крепкий.

Он — НАСТОЯЩАЯ Гора… такой исполин… стоять рядом с ним, удивляться его огромности и ощущать себя защищенным — какое же это счастье!

«Гора» — мы так его, любя, между собой называем!

В 2001 году мы впервые встретились, поговорили и больше никогда не расставались… расстаться было уже невозможно и незачем.

Рядом с ним ты становишься веселее, смелее, увереннее, свободнее, одним словом, счастливее! Проходя с ним по Камергерскому, ты всегда обречен на новые знакомства со всеми, кого Игорь останавливал поприветствовать… хитро улыбаясь, произносит: знакомьтесь, это мой друг, прекрасный режиссер… или: познакомьтесь, редкой души человек… потом представляет своего коллегу или товарища и обязательно сопровождает это особенным эпитетом в превосходной степени и обязательно с шуткой, полной острой иронии, но никак не обидной…

Назавтра эти люди уже здороваются с тобой, заговорщицки улыбаясь, возвращая тебе то самое тепло и внимание, которое авансом было нам вчера подарено щедрым ЗОЛОТОВИЦКИМ.

Знакомить, делиться своими товарищами, друзьями, коллегами — особенное призвание.

Сколько удивительных «встреч» мне досталось от ЕГО щедрости, сколько замечательных людей. Столько разных профессий и судеб: врачи, повара, художники, бизнесмены, костюмеры, учителя, дантисты, руководители всех рангов и направлений, юристы, продавщицы, дипломаты, водители, музыканты, менеджеры, библиотекари, искусствоведы, родственники, пенсионеры, дети, подростки, старики — все.

Ох, этот редкий уникальный дар — соединять совершенно разных, несхожих по темпераменту, социальным кодам, проживаемым судьбам, выбранным профессиям людей в один общий круг, за одним огромным столом, в одну большую человеческую компанию, единое целое… как бы невольно опираясь на Федора Михайловича… Ведь это у него человек — мировое достояние: «Люди, люди — самое главное. Люди дороже денег… люди как-то связаны между собой».

Такой же неприкрыто-простой «философской» сердечностью наделены все его сценические персонажи. Его герой в «Осаде» Лебедев, Карл, Игорь… «Винни-Пуховские чтения», «Городки»… Сколько же собственного обаяния и жизнелюбия! Сколько человеческой доброты! Рыцарь Доброты.

Обижаться и злиться практически не умел, вернее умел, но это было так недолго и так смешно. Как-то выслушав от него «разгневанную» обиженную речь в адрес одного из коллег, к вечеру с удивлением застаю его звонящим по телефону и с искренним беспокойством и заботой договаривающимся о срочной медицинской помощи именно этому «попавшему в его немилость» человеку.

На прощании с Олег Палычем Игорь с задумчивой грустью, но не без саркастической самоиронии спросил: «Как ты думаешь, а сколько людей придет нас проводить?»

В тот день в театре было столпотворение зрителей и поклонников, руководителей и чиновников, звезд и знаменитостей, друзей и коллег, родных и близких…

Удивительно, но тогда этот вопрос как-то странно ворвался в мою голову и, сделав несколько недоуменных оборотов, не найдя поддержки, рассыпался…

А 17 января, на заполненной до отказа Основной сцене Художественного театра, как будто вернулся ко мне… Вопрос, заданный Игорем в том далеком 2018-м, вдруг обрел свою новую плоть.

Спустя 40 дней такое же количество слез, грусти, растерянности… сотни и сотни людей вокруг… сотни людей, собравшихся в групповой чат под названием НАШЕ ЗОЛОТО, чтобы вместе как-то справляться с этой бедой, с горечью… бесконечно поддерживать друг друга, делиться фотографиями с Игорем, кадрами из его фильмов и спектаклей, домашними видеозаписями, аудиопрограммами, собственными воспоминаниями и просто добрыми словами в адрес друг друга.

Ах, сколько тепла и любви собрано здесь… чистейшего человеческого тепла.

Как сказала Вера Харыбина, жена Игоря: у вас, у каждого с Игорем были свои взаимоотношения, своя дружба, своя компания…

Да, но для каждого его дружба была особенной и неповторимой, каждому он что-то важное передал, одарил своим роскошным теплом и искренней любовью, своим неповторимым жизнелюбием. Ведь он был по-настоящему СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК, человек, который понял, что смысл жизни в возможности и способности любить.

Вот ОН — такой подарок для каждого отдельно и для всех вместе.

И будто еще больше, острее мы почувствовали необходимость в такой любви и счастье, которые нам от него достались… по наследству.

Разве мы не счастливые?!

Ох, как бы это все удержать внутри, не растерять…

Как бы преумножить…

Как бы прожить по-Золотовицки…

Евгений Гришковец

Супержизнь Игоря Золотовицкого

Можно сказать, что для меня Игорь был — наверное, это очень грубое сравнение — был, как для Жванецкого — Карцев. То есть главным артистом. Так сложилось. Я же ставил в МХТ только собственные пьесы. И получилось, что начиная с «Осады», первого моего спектакля в Москве, мы были связаны работой. А попал в спектакль он случайно. Другой актер репетировал, но потом запил, устроил демарш — за две недели до премьеры ушел с репетиции. А у меня практически нет режиссерского опыта. Я в панике обратился к Игорю, а он попросил, чтобы его освободили от всех других занятостей в МХТ. И мы выпустили спектакль.

Игорь не любил учить текст. И часто к репетиции, насколько я понимаю, не сильно утруждался «заучиванием». Но он максимально включался в работу и запоминал все в процессе живых репетиций. Я же видел Золотовицкого на сцене, когда они играли спектакль к юбилею студии «Человек» в конце 90-х. Играл легендарный спектакль «Чинзано» он в паре с Романом Козаком. Я тогда приезжал в Москву из Кемерова, пытался что-то смотреть. И вот праздничный показ спектакля «Чинзано», который давным-давно уже не шел. До этого Игоря я видел где-то в кино, но где именно, забыл. Когда он вышел, что-то сказал… Помню, я просто не поверил глазам. Поверить, что человек может так существовать на сцене, — невозможно. Многие скажут, что даже в небольших ролях, в спектаклях, которые с трудом можно вспомнить, он оказывался главным магнитом. Он же довольно много играл, в разных театрах, в антрепризах. И когда он появлялся, люди начинали переглядываться: «Вы тоже это видите?»

Ну как это описать словами? Я сформулировал это так:

К тому же он удивительно выглядел. Огромного роста. То худой, то толстый. То с бородой, то без бороды. Очень странно выглядящий человек. Поэтому, наверное, у него и не было кинокарьеры. На такого необычного актера надо было сочинять что-то совершенно необычное.

«Почему меня не снимают?» — спрашивает. Я говорю: «Потому что ты производишь впечатление человека, которого просто не бывает».

Такая вот ерунда… Ну нет у него по большому счету главных ролей в кино, да и в театре. Эпизоды, эпизоды… Когда он выходил вести какой-то концерт или капустник, сразу начинался праздник, веселье. Я не очень люблю все эти слова — «импровизации», «искрометный юмор», «органика». Они мало что объясняют. Я проработал с Игорем много лет, и вряд ли какой-то режиссер знает его лучше. Не могу сказать, что это была импровизация, он же импровизировал с самим текстом! Это не актерская импровизация — в рамках пьес Чехова, Пушкина или Шекспира. Ему была нужна свобода текста. И мы старались сохранить эту свободу.

Да и остроумных дофига людей: просто какие-то толпы. У Игоря — другое. Если взять и записать то, что он делал очень смешно, в виде текста — ничего смешного там не увидите. Смешно было именно в момент рождения фразы, жеста — причем гомерически смешно.

Он так любил последние спектакли, которые репетировал, наши с ним «Винни-Пуховские чтения», когда актеры переосмысливали взрослые смыслы книги. Особенно ему нравился финал: «Если бы чудо можно было анализировать…»

Ну как чудо анализировать? Он был абсолютное чудо. В спектакле по Эдгару По каждый раз придумывал какую-то новую штуку, чтобы расколоть меня на сцене. И делал это снайперски точно. Каждый раз перед спектаклем меня предупреждал: «Ну все, тебе сегодня звездец». Это была заготовка. Заготовка всегда лучше, чем «случайно случившееся». Да и невозможно закрепить импровизацию, даже заранее придуманную. Заснять ее? Она никогда не будет ощущаться как импровизация. В этом суть, природа театра. Игорь принадлежал этой природе.

Мне казалось несправедливым, что у него не было больших ролей. Я писал пьесу «Дом» на Игоря. Я знал, что это должен играть именно он и никто другой. Сам текст написан, исходя из моих представлений о том, как Игорь говорит в жизни. И когда эту пьесу решил ставить Сергей Пускепалис, мне позвонил Табаков, мы встретились. «Слушай, — говорит, — тут такое дело. Пьесу мы приняли, но надо встретиться». Дальше был почти часовой, очень трудный разговор. В конце он уже почти дошел до крика: «Ну не может Игорек — я же люблю его! — но не может он играть большую драматическую роль! Он просто не умеет! Он веселый, смешной, он — актер эпизода». И все же удалось его переубедить. В трагикомедии о кризисе среднего возраста был его любимейший монолог с сыном. Увы, не сохранилось ничего. 16 лет шел спектакль «Осада». 300 раз сыграли «Дом». Из записей сохранился лишь «ПО-ПО», наша с Игорем фантазия по мотивам рассказов Эдгара По. Великолепно снятый восемью камерами спектакль мы выложили после его смерти.

Игорь же сам не проявлял большой инициативы. Не рвался играть новые роли, не настаивал, чтобы спектакли снимали. Такой он был человек.

У него же все друзья — кинопродюсеры, и совершенно его не снимали. Можно же было договориться, хотя бы по дружбе…

Я думаю, для него сама жизнь была не менее ценна, чем сцена. Такого человека я больше никогда не видел, гениального в этом особом способе жизни. Отношений с людьми. Можно же было сказать, что он жизнь свою театральную и кинематографическую жизнь проиграл, пропустил — в каких-то разговорах, посиделках, в дружбе… Но эта дружба во многом и составляла существо его жизни. Ведь невозможно сказать, что он был ленив. Он беспрерывно что-то делал, кому-то звонил, за кого-то просил, о чем-то договаривался.

Уход Игоря и для меня такая веха, когда раз — и постарел. Когда понимаешь, что таким радостным и счастливым больше уже не будешь никогда. Он проник в мою жизнь настолько глубоко и всецело, что я сам даже не ожидал — насколько необозримо место, которое он занимал. Только сейчас открывается это пространство, опустевшее с его уходом. Смерть друга — нарушение закона жизни.

Мне довелось провожать великих людей, более именитых, с огромной театральной судьбой, достижениями. Табаков, Галина Волчек, Гафт, Чурикова, Жванецкий. Там было огромное число людей, но такого количества действующих молодых артистов я не видел ни на одних похоронах. Совсем юных, которые, может быть, в первый раз в жизни скорбели и плакали. Однажды я был на похоронах одного известного врача. Мне было лет двадцать пять, наверное. Этот врач был любимый всеми педагог и умер относительно молодым. Там были его пациенты, студенты, коллеги. Говорили хорошие слова. Я сказал бабушке: «Какие прекрасные похороны!» Она ответила:

Я помню, он приезжал и гостил у нас, когда мы снимали дом в Греции. Пришел в первый же день такой огромный, вальяжный на пляж. Зашел по щиколотку в воду. Постоял пару минут, и его тут же укусила крошечная рыбка, причем за вену на варикозной ноге. Кровь — фонтаном. Кошмар на пляже, все отдыхающие немедленно были задействованы «в спасении пострадавшего, все страшно переживали. В пляжной таверне ему забинтовали ногу. Дальше все десять дней просиживал там, иногда подходил к воде, едва мочил ноги. Потом пил вино в таверне, ему приносили рыбу, потом начинал есть еще что-то. Еще и еще. Так сидел до заката. Возвращался домой вечером: «Ох, накупался же! Весь день!» В этом был он весь. Он общался в этой таверне со всеми местными и приезжими — не говоря ни слова по-английски. И все его обожали. Он и там был такой супергрек.

Юрий Рост

Причитание по Игорю

Он был не просто один такой.

Он был единственный.

Перечень человеческих качеств Игоря?.. Что в нем?

Разве почувствуешь тепло, не прикоснувшись к его руке и улыбке?

Разве удивит тебя бесконечная доброта, когда ты получаешь отзыв, еще и не произнеся пароль?

Разве от большого реализованного актерского таланта ты ждал на сцене или на экране чего-то иного, кроме восторга?

Разве неожиданность для тебя обожание студентами Театрального училища МХТ такого ректора — защитника и учителя с безупречным вкусом?

Разве блестящее остроумие его бывало использовано против кого-нибудь, кроме себя?

Разве он (хоть однажды) не довел до конца доброе дело, которое сам же и затеял?

Разве не в любви со своей женой Верой Харыбиной — актрисой, педагогом и постановщиком — он вырастил двух прекрасных сыновей, одаренных и востребованных театром режиссеров?

Господи! Сколько еще вопросов оставил без ответа этот законно живший в наших сердцах удивительный человек! И сколько горя принес он единственным поступком. Точнее, обстоятельством, над которым ни у кого нет власти.

Но и в фатальной ситуации он не изменил щадящему других своему поразительному достоинству.

Ах, Игорь! Дорогой и любимый!

Почему?!