Своих вспоминаем

Сам стиль разговора, предложенный Москвой, основывался на общем понимании армянского политического календаря: в июне — парламентские выборы, на которых Пашинян рассчитывает выиграть если не с конституционным большинством, то хотя бы с простым. Других интриг и загадок в этих выборах почти не осталось, и в Кремле, надо полагать, это понимают и исходят из того, что дело в обозримом будущем придется иметь именно с Пашиняном.

Поэтому выборы — лишь завязка разговора. Москва даже не пытается показать, что может или даже по-настоящему хочет на них по-настоящему повлиять. Наоборот, тема только обозначается, не получая развития. Заявленный интерес Кремля к массовому участию в выборах его армянских сторонников и даже миллионов армян, живущих в России, звучал слишком нарочито, чтобы стать самоценной сюжетной линией, и не стал.

Вариации на тему выборов скорее были дебютом, разыгранным сколь грамотно, столь и предсказуемо. С одной стороны, Москва не может не проявлять хотя бы формального интереса к судьбе своих граждан, один из которых, миллиардер Самвел Карапетян, основатель бизнес-империи «Ташир», десять лет назад стал владельцем «Электросетей Армении». Тогда это стало компромиссным решением в конфликте, вошедшем в новейшую армянскую историю как «Электромайдан». Возмущенные намерением владевшего электосетями российского «ИнтерРАО» поднять цены на электроэнергию ереванцы, большей частью молодые, вышли на улицы. В рамках решения, которое в ту эпоху было сочтено компромиссом, электросети были переданы формально российскому, но не утратившему связи с родиной Карапетяну. Скептики полагали, что актив был скорее формой социальной ответственности, которую бизнес берет на себя за какие-то бонусы в других сферах.

Карапетяну удавалось поддерживать вполне конструктивные отношения и с Сержем Саргсяном, и с пришедшим через три года к власти Пашиняном. Однако когда последний в своем политическом самоутверждении бросил вызов Армянской церкви, Карапетян публично выступил в ее защиту, что было расценено как призыв к свержению власти, и российский гражданин Карапетян оказался в тюрьме.

И хотя сейчас мера пресечения заменена на домашний арест, российское гражданство не позволяет ему формализовать свое политическое лидерство. Поэтому его дело на выборах продолжает его племянник, Нарек Карапетян, и его партия «Сильная Армения», весь предвыборный посыл которой в основном сводится к консолидации всех оппозиционных сил. И хотя в оппозиции, занявшей пророссийский спектр, есть еще один центр — экс-президент Роберт Кочарян, — именно партия Самвела Карапетяна является главным соперником Пашиняна на выборах.

Если не считать эпизодических упоминаний этой темы Марией Захаровой, то прежде судьба Самвела Карапетяна беспокоила Москву не больше, чем бакинский суд над Рубеном Варданяном. Не настаивал на этой теме Кремль и сейчас. Казус Карапетяна ему интересен в другом, не выборном контексте, а с точки зрения судьбы российских инвестиций и российского бизнеса в Армении вообще.

Бездорожная карта

Впечатляющий диалог Путина и Пашиняна между тем во многом предвосхищает публикацию интервью вице-премьера Алексея Оверчука в ТАСС, которое, впрочем, явно было записано до этой исторической встречи. В этом интервью без обиняков и с предельной четкостью и сформулированы все претензии Москвы к Армении. Ни геополитики, ни Карапетяна, ни даже Карабаха среди них нет.

Оверчук — российский представитель в трехсторонней комиссии, в которой Москва вместе с Баку и Ереваном обсуждала, в частности, разблокирование транспортных коммуникаций. Обсуждения эти, как известно, закончились фактическим отстранением России от инфраструктурных вопросов, которые для нее и были вопросом номер один. То, что в итоге стало американским проектом TRIPP, а до этого было Зангезурским коридором и, по мере угасания американского интереса к нему, им и остается, Москва привыкла считать своим будущим активом.

Но это была лишь первая из московских потерь, историю которых Оверчук, один из тех, кто до последнего сохранял по отношению к Еревану сдержанную корректность, и формулирует. Последней каплей стали армянские железные дороги, переданные в 2008 году на тридцать лет в концессию России. Теперь Ереван, как заявил Пашинян, хотел бы передать эту концессию какой-нибудь другой стране, не вызывающей отторжения у тех, кто захочет по этим дорогам ездить. Например, Казахстану. Астана, впрочем, свое участие в соответствующих обсуждениях не подтверждает.

Понятно, что Россия брала на себя эти дороги не для того, чтобы возить грузы из Еревана в Гюмри и обратно.

Вряд ли насчет TRIPP в Москве питают большие иллюзии, чем он того стоит, но им список возможных вариантов интернационализации местных развязок может не ограничиться, и на этот случай Москва явно рассчитывает вписаться в любой из них. Именно потому, что ей есть что предложить — инфраструктуру, железнодорожную, газотранспортную.

Так что Кремль мог легко пропускать мимо ушей обидные слова про ОДКБ, махнуть рукой на выборные перспективы своих старых друзей, того же Кочаряна. Но инфраструктурные ресурсы в Армении — это как Ковчег завета. И прежде всего — железные дороги. Угроза им даже на уровне риторических упражнений — за пределами любых красных линий. Пусть и таких же риторических.

Невидимый атом

Но и железная дорога — главная, но не единственная часть пакета обид. Не столь значима, но намного более предметна интрига со строительством новой атомной электростанции, о которой Оверчук тоже напоминает. Срок жизни Мецаморской АЭС истекает нынешней осенью, и он уже практически продлен еще на пять лет. Но решение о том, кто и как будет строить новую станцию потом, надо принимать если и не завтра, то уж послезавтра точно. Исходя из потребностей Армении мощная станция ей не нужна, идеальный вариант — так называемая модульная АЭС. И меморандум о строительстве таковой значится одним из главных итогов визита вице-президента США Джей Ди Вэнса в Армению.

Проблема в том, что опыта промышленного использования таких АЭС в мире нет. Есть такая станция в России, на Чукотке, но она плавучая, что едва ли актуально для Армении. Есть в Китае, но она работает в экспериментальном режиме. Американцы и европейцы называют разные сроки готовности, но они не подходят Еревану — время поджимает намного более опережающим образом. И оно в этих обстоятельствах скорее работает на Россию — по мере приближения цейтнота всё громче будут звучать голоса о преимуществах имеющегося опыта сотрудничества, что действительно в этих обстоятельствах немаловажно. Словом, как бы то ни было, атомная тема для Пашиняна уязвима.

Как и железнодорожная. Оверчук задается вопросом: Армения поставила вопрос о передаче концессии другой стране буквально через несколько дней после того, как обратилась к Москве с просьбой о строительстве двух небольших участков дороги. Они необходимы ей для соединения армянской сети с турецкой границей и с тем самым Зангезурским проектом, соединяющим Азербайджан с его нахичеванским эксклавом.

Вряд ли дело здесь в непоследовательности армянской стороны, на которую намекает Оверчук. Дело, возможно, в другом. Москва, на словах готовая помочь дружественному армянскому народу, пока не очень заинтересована в этих инициативах Еревана. В том числе, возможно, и потому, что они не интересны Баку и Анкаре. Что Москва могла дать понять Еревану.

И перспектива снова оказаться в одиночестве за переговорным столом, против пусть и сиюминутно, но консолидированной тройки оппонентов, — еще одна точка уязвимости Еревана, о чем и напомнила ему Москва. С учетом того, что переоценивать поддержку европейцев никто тоже не собирается.

никакого ЕС ни в ближайшей, ни в среднесрочной перспективе не предвидится, да и в самой Армении тема носит исключительно вкусовой характер.

Из того же жанра и намеки на повышение цены на газ. Никаких особых бонусов от этого Москва при имеющихся объемах не получит, а опыт газового давления, как показывает опыт, приводит к обратным результатам. А с Пашиняном можно договариваться. Во всяком случае, по атомной тематике он вполне может пойти Москве навстречу, тем более что меморандум с Вэнсом ни его, ни Вэнса ни к чему не обязывает. Как и TRIPP, кстати.

Сверхзадача Пашиняна была труднее, и он ее в известной степени решил. Ему, как обычно, нужно было совместить то, что совмещать непросто. С одной стороны, среди его избирателей, и особенно среди тех избирателей, которые пока не знают, чьи они, немало тех, кому важно знать: несмотря ни на что, тезис «Навеки с Россией» никто не отменял. И споры — это не отказ от старой дружбы, а признак новой, той, в которой полемика — знак взаимного уважения. Примерно это, с напоминанием о свободе социальных сетей, должны были услышать и те, кого в речах Пашиняна привлекают, напротив, тезисы о европейском выборе и, соответственно, отказа от участи форпоста.

При этом каждая из сторон не мешала другой сыграть свою игру. Москва, обозначая зону своих претензий, равнодушно наблюдала за предвыборным представлением своего визави, а он, в свою очередь, этим максимально воспользовался. А компромисс по его уязвимостям все равно будет вычисляться в другом месте, в другой тональности и без камер.

Поэтому, при всей зрелищности действа, которое по описанным причинам соответствовало настроениям обеих сторон, только оппозиционные оптимисты в Армении могли увидеть в нем ультиматум или подобие памятного разговора Трампа и Зеленского. Равно как и сторонники Пашиняна — признаки его дерзновенной готовности рвать с прошлым. Москва и Ереван обсудили, как будут играть в долгую. И уж точно после выборов.

4 мая в Ереване ожидается саммит Европейского сообщества. А 9 мая Пашинян наверняка получит приглашение в Москву. И пока не видно ничего такого, что помешает ему его принять. Даже если найдутся дела поважнее, в Москве тоже поймут.