Вооруженные силы Украины вошли в Суджу, город в приграничье Курской области, 6 августа 2024 года. С этого момента прежняя жизнь суджан и жителей приграничных сел осталась в прошлом. Многие потеряли дома, родных. В марте 2025 года Минобороны России заявило об освобождении Суджи. Но туда никто так и не вернулся — это по-прежнему крайне опасно.

Уцелевшие дома разграблены. Другие и вовсе превратились в руины. Волонтеры, которые разгребают развалины в оставленных населенных пунктах в поисках тел погибших, подрываются на минах. Беспилотники влетают в машины, поджигают их как спички.

Жизнь суджан застыла в неопределенности: прежнего жилья нет, но и нового не предвидится. Кто-то ютится у родственников: цены на аренду жилья ввиду возросшего спроса тоже выросли. Другие вот уже полтора года ютятся в так называемых пэвээрах — маленьких комнатках бывших общежитий, где невозможно протиснуться в туалет из-за количества кроватей и раскладушек, напиханныхв комнату. Так живут многодетные семьи, старики, мамы с младенцами…

И на любые возражения у чиновников есть складный ответ: у кого-то дом находился в селе, которое официально не было под оккупацией. Дом разбит и разграблен, но сертификат за него не дадут. Где-то в кадастр оказались внесены ошибочные сведения, в каком-то уничтоженном доме хозяева не успели зарегистрировать подключение газа — следовательно, формально дом считается нежилым…

Чиновники пытаются снизить нагрузку на тощий бюджет и по возможности переложить бремя восстановления на самих суджан. Да ведь только сами суджане вряд ли такое потянут.

Люди работают с утра до ночи. Еще недавно многие откладывали ежемесячные выплаты пострадавшим в 65 тысяч рублей. Но с января эти выплаты отменили. Вместе с компенсациями ушла и надежда на то, что государству есть хоть какое-то дело до этих людей.

Приводим историю одного отчаяния.

Такое сообщение Оля получила от учительницы физкультуры ее одиннадцатилетнего сына Коли. У Оли четверо детей, двое — с инвалидностью. Всей семьей они уже полтора года живут в одной крохотной комнатке в ПВР № 6. Прежде это был санаторий имени Черняховского под Курском, вселе Рышково.

— Моему самому младшему — три года. Девочке — восемь лет. Еще одному сыну, это как раз Коля, — одиннадцать, у него психическое заболевание. Старшему сыну — двадцать, инвалид детства по двигательной системе, он учится в институте, живет с нами.

Сейчас на самого маленького пытаемся еще оформить инвалидность. Но нам отказывают. У него одна почка и много нарушений мочевых путей, операции были. Но не дают инвалидность. Говорят: «Ходите, собирайте документы, просите». У меня уже силы закончились.

Особенно выбило то, что произошло недавно. Этот разговор с учительницей. Он ей говорит:

Он начинает истерить, когда делает уроки на полу (потому что места в нашей комнате для столов нет). Кричит каждый день, как хочет домой. Мы живем уже не пойми сколько в таких условиях, но сейчас я вижу, как он закипает. Теперь я боюсь его одного оставлять. Что у него в голове… Мы, взрослые, еще держимся. А ему не объяснишь, что это временно. Потому что полтора года — это уже не временно. Дети очень устали. Территория замкнутая, нигде ни побегать, ни поиграть.

На пятерых нам выдали три кровати. Все разломанные. И старый диван, который не раскладывается, с отломанной спинкой. Мне пришлось самой купить диван, но в комнате теперь ни проехать ни пройти. Даже игрушки некуда сложить. Еда, которую ПВР заказывает в столовую, все такая же тухлая или резиновая, как и была. Детей я этим не кормлю. Но и сама готовить не могу: летом хотя бы на балконе что-то готовила, а сейчас и это запретили.

Условия только ухудшаются. За водой для стиральных машин люди ходят в одно место, сами машинки стоят в другом. Приходится ведрами туда воду заливать. Напора не хватает — машинки старые, еле дышат, просто крутят вещи в барабане, не стирают. Руководство ПВР говорит: «Машинки есть? Есть. Как хотите, так и стирайте».

Директор и сотрудники с нами вообще не общаются, так смотрят, как будто за людей не считают.

Говорят, что в нашем ПВР живет около 189 человек. Но на самом деле меньше. Просто фиксируют информацию в том числе о людях, которые когда-то здесь жили, а сейчас снимают квартиры.

На территории ПВР вечная стройка. Летом на улице что-то строили, теперь внутри ремонтируют. Такие аппараты включают, что случается пик напряжения. Уже несколько телевизоров погорело. При всем этом ремонте до нас ни разу за год не доходила гуманитарка: ни вещи, ни что-то для детей. Я общаюсь с одной мамочкой, которая живет в другом ПВР, — у них постоянно и памперсы привозят, и питание детское, и одежку какую-то.

Здесь никто уже ничего не хочет. Кто работает, тот еще как-то держится, но куда деваться, когда есть дети маленькие?

Сертификаты получает очень маленькое количество людей. В основном те, кто был собственником. Дольщики (то есть те, у кого в собственности была доля. — Ред.) не получают ничего. А таких много. Есть те, кто получил сертификат, но не может его реализовать. Потому что суммы в сертификате очень маленькие. Цена на однокомнатную квартиру в Курске начинается от шести-семи миллионов. И еще в нее нужно вложить деньги, потому что она будет в плохом состоянии.

Даже если ты работаешь, квартиру снять невозможно. Цены страшные. Однокомнатная квартира — 35 тысяч в месяц плюс коммуналка. После того как отменили ежемесячную выплату, люди сходят с ума от отчаяния. Как дальше-то быть? Многие же жили именно на эту выплату — 65 тысяч. Поэтому теперь люди отказываются от съема и возвращаются обратно в ПВР. Но наш ПВР почему-то новых людей не принимает, хотя места есть.

Все надеются, что все-таки вернутся домой. Поэтому стараются оставаться ближе к родным местам. Не уезжать далеко. Здесь похоронены родственники. Но мы в замкнутом кругу. И как из него выбираться, неясно. Полтора года терпим. Уже не выдерживаем.