1.

И тут — говоря как о советских, так и о нынешних временах — нельзя не вспомнить почти забытый ныне «Час Быка» Ивана Ефремова, печатавшийся в 1968–1969 годах в очень тогда популярном журнале «Техника — молодежи» и резко отличавшийся от более ранней «Туманности Андромеды» того же автора, рисовавшей картину светлого коммунистического будущего в мировом масштабе.

Роман не мог не вызвать, как говорили тогда цензоры, «неконтролируемых ассоциаций», хотя Ефремову и удалось избежать неприятностей.

С безграничной властью «Совета Четырех», основанной на терроре и насилии. С всемогущей тайной полицией, преследующей «несогласных» и действующей любыми средствами, включая пытки. С массовой культурой, направленной на отупение общества, фильмами о героическом прошлом и культом силы как способа решения всех проблем. И с земной экспедицией, прибывшей в этот мрачный мир с коммунистической Земли далекого будущего на звездолете «Темное пламя».

Земляне в итоге улетают, потеряв четырех членов экспедиции из тринадцати (и еще один добровольно остается на Тормансе) и лишь надеясь на изменения к лучшему.

Хотя, конечно, Ефремов заканчивает на оптимистичной ноте — школьникам будущего рассказывают, что через много лет после экспедиции «Темного пламени» на планете установлен уже совсем другой, справедливый и гуманный общественный строй, а тоталитарное прошлое ушло навсегда…

Сталинские годы тогда еще были более чем памятны, и несложно было усмотреть параллели.

Возможно, поэтому (хотя автор, как уже сказано, избежал преследований) роман после его выхода в 1970 году отдельным изданием до самой перестройки не переиздавали, и он был библиографической редкостью.

2.

Что касается параллелей — они сегодня снова просматриваются, хотя и не так ярко, как в другой антиутопии, опубликованной буквально через несколько месяцев после «Часа Быка».

Летом 1969 года в журнале «Нева» началась публикация «Обитаемого острова» Аркадия и Бориса Стругацких, вызвавшего столь же «неконтролируемые ассоциации».

Видя их, цензура при выходе «Обитаемого острова» сильно его «покорежила», чтобы уменьшить сходство с опять же еще хорошо памятным прошлым.

В частности, во многом скопированная по манерам со сталинского НКВД карательная структура «Боевая Гвардия» превратилась в «Боевой Легион», а правители тоталитарного государства из «Неизвестных Отцов» стали «Огненосными Творцами» (очень многие тогда хорошо помнили, кого два десятилетия назад называли отцом народов). А Папа, Свекор и Шурин стали Канцлером, Графом и Бароном (что было исправлено лишь в изданиях перестроечных времен).

Стругацкие нарисовали образ тоталитарного мира на планете Саракш, где государство полностью властвует над человеком, а любое инакомыслие беспощадно карается. И где призывают отдавать все силы на нужды обороны от коварных врагов, которые находятся как снаружи, так и внутри.

Снаружи — бывшие провинции старой империи, Хонти и Пандея, которые получили независимость в тяжелые времена, и необходимо «вернуть гадов в лоно, предварительно строго наказав».

Внутри — «выродки», немногие, кто не поддается излучению пропагандистских башен, которое лишает людей способности к критическому анализу действительности. Излучению, под воздействие которого «человек мыслящий превращался в человека верующего, причем верующего исступленно, фанатически, вопреки бьющей в глаза реальности». Излучению, которое «гигантским пылесосом вытягивало из десятков миллионов душ всякое сомнение по поводу того, что кричали газеты, брошюры, радио, телевидение, что твердили учителя в школах и офицеры в казармах, что сверкало неоном поперек улиц, что провозглашалось с амвонов церквей».

Сегодня все это — написанное пять с половиной десятилетий назад — выглядит, как уже сказано, вовсе не антиутопией. В той части, где про «вернуть гадов в лоно», и в той, где про пропагандистское излучение, искажающее сознание большей части общества, и в той, где «легионеры» врываются в дома «врагов народа»… то есть «выродков». В той части, где на вопрос «почему вы занялись антигосударственной деятельностью?» арестованный «выродок» отвечает:

И в той части, где говорится, что «государственная идеология в Стране Отцов построена на идее угрозы извне. Сначала это было просто вранье, придуманное для того, чтобы дисциплинировать послевоенную вольницу, потом те, кто придумал это вранье, ушли со сцены, а наследники их верят и искренне считают, что Хонти точит зубы на наши богатства».

3.

Чуть раньше, чем «Обитаемый остров», в 1967 году, братьями Стругацкими была написана (но напечатать в СССР ее удалось лишь через 20 лет) еще одна антиутопия — «Гадкие лебеди».

В ней тоже описан тоталитарный мир «с господином президентом» во главе, и безумно смелым поступком считается не то что возразить ему, а даже вытереть платком со своей щеки брызги его слюны.

Этот президент относится к людям, которые «не могут жить без прошлого, они целиком в прошлом, более или менее отдаленном. Они живут традициями, обычаями, заветами, они черпают в прошлом радость и пример. Скажем, господин президент. Что бы он делал, если бы у нас не было нашего великого прошлого? На что бы он ссылался и откуда бы он взялся вообще?»

И в этом мире есть «государственная идеология», по которой у господина президента имеется специальный референт со «скромным кабинетом — тридцать на двадцать». Он спрашивает у главного героя повести, писателя Виктора Банева: «Виктуар, вы хотите по-прежнему иметь кусок хлеба с маслом?» Тот отвечает утвердительно. «Тогда перестаньте бренчать!» — гаркнул его превосходительство и отпустил меня мановением руки».

А еще в этом мире, как пишут газеты, «одна страна задерживала торговые суда другой страны, и эта другая страна посылала ноты протеста», а «страны, которые нравились господину президенту, вели справедливые войны во имя своих наций и демократий. Страны, которые господину президенту почему-либо не нравились, вели войны захватнические и даже, собственно, не войны вели, а попросту производили бандитские злодейские нападения».

А еще узнаваемо поведение очень многих людей, живущих в этом вымышленном, но похожем мире. Послушно «переставших бренчать». И взявших на вооружение девиз «продаваться надо легко и дорого».

«Когда речь заходит о господине президенте, все это не имеет значения, все мы становимся трусами. Почему мы все такие трусы? Чего мы, собственно, боимся? Перемены мы боимся. Нельзя будет пойти в писательский кабак и пропустить рюмку очищенной… швейцар не будет кланяться… и вообще швейцара не будет, самого сделают швейцаром. Плохо, если на рудники… это действительно плохо… Но это же редко, времена не те… смягчение нравов… Сто раз я об этом думал и сто раз обнаруживал, что бояться, в общем, нечего, а все равно боюсь. Потому что тупая сила, подумал он. Это страшная штука, когда против тебя тупая, свиная со щетиной сила, неуязвимая, ни для логики неуязвимая, ни для эмоций…»

Это ощущение «неуязвимой для логики и эмоций, тупой силы», противостоящей человеку, очень характерно для тоталитарного мира. Где нет и не может быть ни правосудия, ни справедливости, ни гуманизма, где «органы не ошибаются», и где тот, кто не с властью, тот против нее и должен быть раздавлен. И где страх оказаться в жерновах системы парализует волю и способность к сопротивлению.

4.

И еще одна антиутопия — на сей раз не отечественная, но, наверное, самая часто упоминаемая в последние годы: «1984» Джорджа Оруэлла.

Характерно, что недавно в томской школе героя «1984» назвали «деструктивным» за «противостояние тоталитарному режиму»: о ужас, он ведь пытается противостоять системе и подорвать доверие к власти!

Яркая иллюстрация актуальности романа, хотя и написанного в далеком 1949 году «по мотивам» тоталитарных режимов (поэтому роман был в Советском Союзе немедленно запрещен на 40 лет).

Нарисованный в «1984» мир вымышленного государства Океания — это мир, где власть сконцентрирована в руках одной партии, направляемой вождем, где введена единственно верная идеология и установлен полный контроль над общественной и частной жизнью, где все инакомыслящие подвергаются преследованиям, где постоянно ищут врагов, а в обществе царит всеобщий страх.

В этом мире «министерство правды» занимается тем, что «ежедневно и чуть ли не ежеминутно» подгоняет прошлое под настоящее. Чтобы «документами можно было подтвердить верность любого предсказания партии», избавляются от любого известия или мнения, противоречащего нуждам дня:

И еще в этом мире существуют так называемые нелица — люди, вычеркнутые из истории как никогда не существовавшие (тут сразу же вспоминались книги сталинской эпохи, откуда, включая фотографии, вымарывали текущих «врагов народа»).

В этом мире «полиция мыслей» преследует за «мыслепреступления» (слово, как и «двоемыслие», давно ставшее знаменитым), а дети обязаны доносить на родителей за политическую неблагонадежность.

В этом мире названия министерств противоположны их настоящим функциям: «министерство мира занимается войной, министерство правды — ложью, министерство любви — пытками, министерство изобилия морит голодом».

И наконец, представления правящей партии о будущем таковы: «всегда будет опьянение властью, и чем дальше, тем сильнее, тем острее. Всегда, каждый миг, будет пронзительная радость победы, наслаждение оттого, что наступил на беспомощного врага. Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно».

…Столь точные предсказания авторам антиутопий удались потому, что сегодня для властей образом будущего является прошлое.

Долгое время верилось, что все это никогда не вернется. Пока не пришлось жить в мире антиутопии, проявляющемся каждый день.

И грустной усмешкой реагировать на анекдот: «В России поставили памятник Оруэллу». — «Где?» — «Да, в общем-то, везде».

Михаил Ахматский