Как революцию оценивают культурологи и распространение христианства — как коренной мировоззренческий слом, произошедший в Древнем мире, ставший итогом культурного развития народов Средиземноморья на протяжении нескольких тысячелетий.

Попыткой революции можно назвать и восстание рабов под предводительством Спартака. В этом контексте необходимо упомянуть и менее масштабные, но от этого не менее значимые революционные события в Европе XIX века — революцию 1848 года во Франции и революцию 1848–1849 годов в Германии. С исторической точки зрения их объединяют две особенности: все эти события, во-первых, вписаны в историю Западного мира, а не стран с традиционных культурой. Во-вторых, без них невозможно было движение в будущее европейской цивилизации. Это можно сказать и об Английской буржуазной революции, и об уже упомянутой Великой французской.

Критики марксизма отмечают, что концепция истории и революционной практики, сложившаяся в марксизме, обнаруживает один существенный недостаток. Она не объясняет механизмы общественного развития, характерные для традиционных культур и восточных деспотий, где конкретные общественно-экономические «формации» сохраняются в неизменном виде на значительном историческом промежутке.

Иные революции

Все сказанное в сумме наводит на мысль, что действительно существует объяснение, раскрывающее суть революции не только политически. Философским аргументом в пользу него можно считать идею, выраженную Владимиром Соловьевым в его небольшом сочинении «Исторические дела философии».

Историю философии Соловьев начинает с Древней Индии: мысль, пробудившаяся в метафизическом обобщении, угасает здесь, но весьма продуктивно проявляет себя от милетцев до марксизма и ницшеанства в Европе. Соловьев выделяет основные периоды философии и связывает их с социальной — освободительной — ролью философского разума. Действуя по принципу отрицания отрицания, философский разум выступает внутренним содержанием развития европейского общества: «Итак, что же делала философия? Она освобождала человеческую личность от внешнего насилия и давала ей внутреннее содержание. Она низвергала всех ложных чужих богов и развивала в человеке внутреннюю форму для откровений истинного божества» (см. сноску 3).

Революция разума между тем — устоявшееся словосочетание, характерное для теоретико-познавательной и научной сфер. Означает оно принципиальную перестройку в самом понимании разума и его границ, смену парадигм познания. Иными словами, не просто историческое изменение сложившейся картины мира.

Таковым, к примеру, можно считать пересмотр соотношения рациональных и иррациональных элементов в познании, плюрализацию познания и его источников (не только чувственный и рациональный, но и медитативный), развитие мышления в категориях ценности.

Предположение, что социальная революция и есть следствие революции разума, закономерно, но оно будет трюизмом, как и указание на тот общеизвестный факт, что одним из средств раскрутки революций XVIII и XIX веков в Европе был интеллект — работа общественной, философской и политической мысли.

При всей справедливости подобных оценок революцию разума следует понимать иначе, нежели просто интеллектуальную прелюдию к политическому перевороту или средство фокусировки общественных сил. Совпадения пиковых проявлений культуры и революций, а не определенная последовательная связь между ними очевидно обнаруживают себя в европейской истории Новейшего времени и требуют как минимум уточнить их соотношение.

Помимо революции разума, мы говорим о гендерной революции, о культурной революции, о поэтической революции, о революции (возвращении) планет, как было сказано, в астрономии и астрологии. Эта понятийная многослойность не говорит нам еще о синхронной однородности революционных процессов, однако, бесспорно, указывает на возможность установления подобной связи.

Так, Великой французской буржуазной революции, французской революции 1848 года, революции в Германии в 1848–1849 годов явно сопутствуют кардинальная смена познавательных парадигм и изобретения, коренным образом преобразовавшие социальный опыт.

В середине XIX века барбизонцы выходят писать на природу, а в 1860 году официально открывается эра импрессионизма, отразившего нечто большее, чем просто развитие живописной техники. Импрессионисты наглядно выразили изменение в понимании связи между субъектом и объектом — восприятие определяет качества объекта. К концу XIX века взаимозаданность субъекта и объекта познания становится общепризнанной в европейской гносеологии.

Строительство железных дорог, изобретение электротелеграфа, начало применения анестезии и открытие планеты Нептун на фоне подобного переворота в мышлении выглядят как значимые, но частные факты.

Писать же в связи с поставленным вопросом о деятельности французских просветителей как революционном факторе, о значении «Энциклопедии» для пробуждения народного самосознания в школьном ключе, думаю, смысла нет. Всем, скорее всего, известно, что «предвестниками Великой французской революции были Жан, Жак, Руссо…» (фраза стала мемом и ушла в народ после того, как ее сформулировал таким образом нерадивый школьник).

Более подходящим будет вспомнить революционность поэзии Артюра Рембо, отметив нечто из его биографии, о чем упоминают нечасто. Источниками его революционных идей было несчастливое детство, Новый Завет, возможно, учение Маркса, причастность к деятельности Парижской коммуны и еще, вероятно, особенный сексуальный опыт. Революция экзистенции (бегство от деспотичной матери, встреча с Полем Верленом) предопределила революцию поэзии. В стихах Рембо, в отличие от произведений Бодлера, меланхолии мы не находим. Его настрой можно выразить известными строками Александра Блока: «Революционный держите шаг! / Неугомонный не дремлет враг!» В основе поэтики Рембо лежит идея о возможности мистической переплавки сознания, без чего невозможно принципиальное обновление жизни.

Сороковые годы, примерная середина XIX столетия, когда Бодлер принимает участие в уличных столкновениях (Бодлер, написавший «Падаль», революционное для мировой литературы стихотворение; опубликовано несколько позднее, в 1857 году), — это время распространения фотографии. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что именно срединные 20 лет позапрошлого века отличаются исключительной плотностью научных открытий, которая вновь возрастает ближе к рубежу веков. И именно середина XIX века дает мощный толчок формированию нового типа рациональности — неклассической. Точно так, как Английская буржуазная революция привела не просто к упрочнению капитализма, но и к оформлению нового культурного мира в Европе — механистического, индустриального, рационалистического; точно так и рубеж XIX и XX веков ознаменовался не только революционным подъемом, но и революцией разума на всех его направлениях — в науке, технике, искусстве, философии.

Остается только добавить параллелизм некоторых революционно-культурных и революционно-общественных явлений в Германии в середине XIX столетия. В работе, посвященной Вагнеру, А.Ф. Лосев подчеркивает увлеченность великого оперного реформатора идеей мировой революции, последовательное обращение к этой идее в его эссеистике, по сравнению с чем события, ставшие причиной бегства композитора из Германии, выглядят как случайность. Комментируя статью Вагнера «Искусство и революция», А.Ф. Лосев пишет: «Идеалом Вагнера, несмотря ни на какие жизненные коллизии, всегда оставалось «свободное объединенное человечество», неподвластное, по словам композитора, «индустрии и капиталу», разрушающим искусство. Это новое человечество, по мнению Вагнера, должно быть «наделено социальным разумом», овладевшим природой и ее плодами для всеобщего блага. Вагнер мечтает о «будущих великих социальных революциях», путь к которым указывает преобразующая роль искусства» [4]. В это же время в голове Маркса вызревает принципиально новое понимание человека, предопределившее в Европе создание 1-го Интернационала…

Культурная ситуация в России революционных лет также хорошо известна и также не позволяет оценивать значение революции как однозначно стихийно-разрушительное — опустошительное для пышных садов русской культурной среды в первой трети XX века.

Это и творчество целой плеяды выдающихся русских философов (Н.А. Бердяева, Льва Шестова, В.В. Розанова, П.А. Флоренского, А.И. Введенского, Г.Г. Шпета), и Серебряный век русской поэзии, и расцвет литературы и музыки, которая наконец получает мировое признание. В послереволюционные десятилетия культурный процесс в России приобретает иные формы, но не теряет своего качества. Теперь уже советская культура продолжает переживать пассионарный всплеск вплоть до начала Второй мировой войны.

Бессмысленно отрицать, что политическая идея и ее революционное воплощение в России затронули все сферы социальной практики и все социальные институты, включая образование, воспитание и семью, переосмысление социальных ролей мужчины и женщины в связи с женской эмансипацией. Развитие космонавтики и милитаризированной физики было предпослано политически, однако потенциал для высвобождения новых интеллектуальных сил вряд ли может быть простым следствием социальной встряски.

Если говорить о художественном искусстве, то революционизирующие поиски в сфере обновления формы являются проявлением его сущности. Они могут долго таиться, как лава под «кожей» земли, и вырываться на поверхность социального процесса в едином импульсе к обновлению.

Культурный взлет и личное падение

Подводя итог, можно сделать заключение. Культурные процессы, протекающие синхронно с событиями в социально-политической сфере, по сути, представляют собой выражение единой революции разума, производящей в культуре фундаментальный эпистемологический сдвиг.

Объяснять это явление исключительно в рамках исторического материализма, политологии или социологии представляется недостаточным. Можно обратиться к представлениям о волнообразной пассионарности, о влиянии солнечной активности, ее всплесках и стихийном воздействии на социум, к учению о Мировом духе Гегеля (эдакий национализированных вариант христианской теодицеи), к религиозному провиденциализму, наконец, — почему нет? И так далее.

Было бы несправедливо считать И.А. Бунина, А.И. Куприна, М.А. Волошина, А.А. Ахматову, М.И. Цветаеву, С.В. Рахманинова, И.Ф. Стравинского, К.С. Малевича, М.З. Шагала, С.П. Дягилева и многих других последним цветом одряхлевшего самодержавия.

Революционный импульс подталкивает к многостороннему формотворчеству, и связывать революцию с состоянием общественного упадка значило бы противоречить фактам.

Именно подъем национальных сил, направленных вперед, к исторической самоактуализации, и проявивших себя в неделимом духовном, политическом и общественном напряжении, получает раскрытие в русской революции 1917 года. Таким образом, существует достаточно оснований, чтобы видеть в революции целостное духовное явление, не обусловленное исключительно материалистически — потребностями перестройки системы общественного производства. Что показательно, революция, наука, искусство и философия — по преимуществу порождения западноевропейской цивилизации. Иными словами, они развивались в тех странах, где происходили революции.

Революция, говоря коротко, выражает культурный взлет — историческое акме созидательных сил, требующих своего практического раскрытия в ситуациях их искусственного сдерживания ради поддержания реакционного политического и культурного status quo. Ее суть, соответственно, не в «перевороте», «повороте» или «возвращении обратно», а в освобождении того, что должно быть проявлено в истории.

Такое видение не снимает болезненных вопросов о терроре и социальной мести, без которых не обошлась и относительно современная Кубинская революция. С исторической дистанции ни одно кровавое преступление из тех, что сопутствовали политическим переворотам, не выглядит оправданным.

И прежде всего подобный опыт говорит нам о том, насколько далек современный человек от того идеала, который представлен в христианской (опять же подчеркну — революционной) эсхатологии, этой своеобразной философии истории, дающей, пожалуй,

В свете этих слов опыт, который хотелось бы вычеркнуть из истории человечества, напоминает каждому о личной ответственности: насколько он приближает своей жизнью человечество к переходу в лучшее духовное состояние или наоборот.

Конкретно. Будешь ли ты, как легендарный революционер Эрнесто Че Гевара, лично расстреливать из пистолета «врагов революции» и уподобишься «мяснику из Ла-Кабаньи» или будешь спасать возможных жертв таких «мясников», как это делал русский поэт Максимилиан Волошин, пряча в своем доме в Коктебеле красных от белых, белых — от красных в годы Гражданской войны.