Вечер вторника, здание посольства Ирана на Покровском бульваре. Прямо у входа в здание рядом с табличкой «Посольство Исламской Республики Иран» лежат горы красных роз, хризантемы, тюльпаны, где-то в букетах притаилась матрешка. Первые одинокие цветки появились здесь еще в воскресенье, вскоре после убийства духовного лидера Ирана Али Хаменеи. Однако по-настоящему вырос мемориал уже после того, как подтвердилась информация про ракету, попавшую в школу для девочек в городе Минаб на юге Ирана.

Напомню, там в результате попадания ракеты были убиты по меньшей мере 148 детей. Этот факт признали уже и в Израиле. Лидер оппозиции в кнессете Яир Лапид назвал это «ужасной ошибкой и ценой войны».

Свою скорбь москвичи будто разделили. На подоконнике посольства стоит большой портрет Али Хаменеи. Рядом с портретом — еще одна небольшая его фотография, на ней написано: «Твоя жертва не будет напрасной! Твое имя будет нацарапано куском кирпича на стенах поверженного Белого дома». И подпись: «Движение SERB».

Чуть в стороне от портрета Хаменеи — большое фото разрушенного школьного класса в золотой рамке: пустые парты в руинах, на каждой из них стоит зажженная свеча. Рядом с фотографией школьного класса — фото совсем маленькой девочки, 14-месячной внучки Али Хаменеи. Она тоже погибла во время удара, целью которой был ее дед. В Тегеране говорят, вместе с духовным лидером от этой атаки погибли его жена, дочь, зять, внук, одна из невесток.

Движение SERB никаких слов соболезнования и солидарности погибшим детям не посвятило. Зато вдоль стены посольства Ирана — множество игрушек, которые принесли москвичи: Чебурашка, Спанч Боб, белые медвежата, заяц из «Ну, погоди!», одноглазый Винни-Пух без одежды. На подоконнике под флажком России — финики с воткнутой в них шпажкой. Сейчас у мусульман — священный месяц Рамадан, и именно фиником положено разговеться.

— Ты же учила иранский, что там написано? — обращается мама к дочке, рассматривая лежащий на цветах листок со строчками вязи и сердечком в конце.

— Это фарси, мама… — съезжает с темы дочь.

Они еще долго стоят, смеются. Обсуждают планы на вечер, успехи девушки в университете. Но они — одни из немногих, кто остановился. По большей части люди даже не обращают внимания на этот мемориал. Лишь несколько человек задерживаются на секунду, да и то чтобы сделать фотографию или записать кружок на фоне цветов.

Проходит дедушка в шубе, очках, он держит маленького ребенка за руку.

— А кому эти все цветы? — с удивлением восклицает мальчик. — Дедушка подводит его ближе.

— Это посольство… Ирана. — Они встают прямо у картинки с уничтоженным школьным классом, мальчик привстает на цыпочки. — Это ракета попала в школу… — продолжает дед.

Но вдруг сзади проходит веселая толпа подвыпивших мужчин.

— Это духовный лидер, которого убили пиндосы!

Дедушка приобнимает ребенка, отводя его в сторону, и что-то шепчет. Как я заметил, все проходящие мимо дети останавливаются и спрашивают своих родителей, почему так много цветов, и кто этот человек на фотографии.

Дети, конечно, интересуются, зачем тут игрушки — здесь объяснять сложнее.

Рядом с мемориалом — ворота, откуда выходят сотрудники посольства. Один, видимо, заканчивает смену. К нему подбегает девушка, долго стоящая слева от калитки. До меня долетает лишь хвост ее речи на повышенных тонах.

— …что святого, когда ребенка убивают? 160 детей — это немало. Удачи, на фронте! — говорит она сотруднику посольства, и быстрым шагом уходит вниз к Дурасовскому переулку.

Еще одна девушка останавливается у мемориала. Долго стоит. Очень долго. Начинает плакать, креститься. Потом достает из рюкзака блокнот и завернутого в пакет плюшевого барашка. В этот момент мы случайно переглянулись, и я счел нужным подойти.

— Почему вы перекрестились?

— Бог один и не важно, Аллах это или… Там на небе все справедливо. Там все честно, — вытирая слезы, говорит мне девушка.

Я отошел на какое-то время, чтобы она наедине могла написать записку, как сказала, с обращением к Господу, чтобы у тех детей все было хорошо. Потом, когда она положила ее внутрь игрушки на молнии, я подошел, чтобы продолжить беседу.

— Почему вы прячете ее внутрь? Не хотите, чтобы кто-то увидел?

— Так она не улетит из-за ветра. Знаете, сколько у нас по Киеву таких записок летает.

Ее зовут Лариса. Из Украины. И это не первая школа, погибшим детям которой она приносит цветы. Правда, в этот раз решила принести игрушку. Жалеет, что пришла через пару дней после случившегося, а не сразу.

— А вам не кажется странным, что оставляют американские игрушки?

— Ни капли, пусть и русские игрушки лежат. Это все не важно. Пусть дети поиграют и с Губкой Бобом, и с Чебурашкой, — с чем только захотят.

Она очень удивляется, когда я говорю, что многие люди проходят мимо:

— Люди огрубели, люди боятся. Знаете, я так удивляюсь, когда некоторые кричат: «Государство — это всё!» Ведь для него мы-то ничто. Мы создали для себя оазис благополучия, но когда-то и он пройдет. И мы проснемся.

Вечереет и становится еще тише. Слышно лишь проезжающие мимо трамваи и как два полицейских болтают у посольства о том, что хотят домой. Моя работа тоже подходит к концу.

Уже на пути к метро я встречаю мужчину со смуглой кожей, темными волосами и огромным букетом роз. Очень взволнованный — это видно по походке. От посольства я ушел совсем недалеко, так что решил задержаться и пойти следом в надежде записать его важную историю.

Только потом я заметил у него в другой руке пакет клубники из «ВкусВилла».

Даниил Черяпкин