Освобождение и его тень

3 марта в Болгарии — это больше чем дата. Это почти религиозный маркер. В этот день говорят о братстве, о крови русских солдат, восстановлении болгарской государственности после пяти веков османского владычества. Но если снять ритуальную оболочку и посмотреть на 1877–1878 годы в европейском контексте, картина становится сложнее — и холоднее.

К настоящему времени среди независимых историков сформировался следующий нарратив: Русско-турецкая война не была филантропической миссией. Российская империя действовала в логике большой политики: борьба за проливы и влияние на Балканах, реванш после Крымской войны. Болгарский вопрос оказался частью этой стратегической математики — важной, но не автономной. Сан-Стефанская Болгария просуществовала всего несколько месяцев — до Берлинского конгресса.

И именно Россия, участвуя в переговорах великих держав, согласилась на радикальное сокращение территории будущего болгарского государства. Как подчеркивает болгарская писательница Теодора Димова, после заключения Сан-Стефанского договора, который регулировал отношения между Российской и Османской империями (на самой процедуре подписания болгар не было вовсе), наша страна на географической карте еще не появляется.

Все это не отменяет военной победы. Но ставит под вопрос романтическую версию о «бескорыстном освобождении».

Современный болгарин — особенно тот, кто мыслит в европейской оптике, — задает себе простой вопрос: если освобождение страны было актом чистого альтруизма, почему ее границы оказались предметом дипломатического торга уже через несколько месяцев? Этот вопрос раздражает тех, кто предпочитает ритуал размышлению. Но он неизбежен.

Игнатьев как симптом

Улица Графа Игнатьева в центре Софии — одна из самых известных в стране. Села, памятные доски, топонимы — имя русского дипломата Николая Игнатьева встроено в болгарский ландшафт на уровне данности. Но регулярно вспыхивают предложения убрать его имя с городских карт. В январе 2024 года неизвестные сбросили с постамента бюст графа Николая Игнатьева в Варне. Символический жест получился тогда слишком наглядным, чтобы его можно было проигнорировать.

Критики Игнатьева стремятся не «переписать историю», а расширить ее. Они напоминают, что как архитектор Сан-Стефанского договора царский дипломат действовал, прежде всего, в логике российской имперской стратегии и не обеспечил международных гарантий его положений, что позволило великим державам на Берлинском конгрессе радикально пересмотреть болгарские границы.

В болгарской исторической полемике звучит и более тяжелое обвинение: что в 1872–1873 годах российская дипломатическая миссия в Константинополе и лично Игнатьев не предприняли реальных усилий для спасения Васила Левского, казненного в 1873 году властями Османской империи, — революционера, которого в Болгарии обожествляют по сегодняшний день — а тогдашнее национально-освободительное движение Болгарии рассматривала как фактор, осложняющий имперскую дипломатию. В болгарской памяти персона Игнатьева долго существовала в одном измерении — как «освободитель». Сегодня появляется второе — как хитроумный и коварный проводник имперской стратегии.

Впрочем, сама формула «Россия освободила Болгарию» исторически куда сложнее, чем привычный лозунг. В составе Дунайской армии 1877–1878 годов, насчитывавшей свыше 188 тысяч человек, служили десятки тысяч выходцев из украинских губерний — Полтавской, Харьковской, Киевской, Черниговской, Херсонской. Украинские полки участвовали в боях при Свиштове, Плевене, на Шипке, под Ловечем и Еленой; сотни и тысячи уроженцев этих земель погибли на болгарской территории, их имена зафиксированы в губернских ведомостях того времени.

В освобождении Болгарии участвовали также литовские, польские, румынские, финские, сербские и черногорские воины.

Переоценка тех событий не означает отрицание роли России в войне. Она знаменует попытку отделить военную историю от дипломатической реальности, признать, что империи действуют исходя из своих интересов, а не из любви.

Попытка сменить дату

В июле 2023 года проевропейская часть политического спектра Болгарии предложила перенести национальный праздник с 3 марта на 24 мая — День болгарской азбуки, просвещения и культуры. Аргумент звучал рационально: 24 мая — внутренний, болгарский, культурный фундамент; 3 марта — дата, связанная с внешней силой. Попытка провалилась. Сопротивление оказалось жестким. Президент Румен Радев называл изменение даты «красной линией». Для многих болгар 3 марта остается сакральным. Но сам факт дискуссии показателен. Монолит памяти перестал быть монолитом.

Социология последних лет фиксирует устойчивость пророссийского сегмента — около четверти электората. Эта цифра почти не меняется. Меняются партии, меняются лозунги, но ядро остается.

И при этом молодое поколение массово выбирает Европейский союз — образование, работу, мобильность. Евростат фиксирует устойчивую миграцию болгарских студентов и специалистов в страны ЕС. Этот выбор почти не сопровождается декларациями — но он куда выразительнее политических лозунгов. Между историческим ритуалом и повседневной реальностью образуется разрыв, который становится все заметнее.

От 3 марта к 1 февраля

Как только критически настроенные умы заканчивают анализ 3 марта и всего, что за этим исторически следовало — от роли великих держав до символики памяти, — они вынужденно приходят к другой дате: 1 февраля. И видят здесь продолжение одной и той же истории влияния, только в другой форме.

Эту дату в Болгарии официально отмечают как День признательности и почтения памяти жертв коммунистического режима. 1 февраля 1945 года так называемый «народный суд» вынес первые смертные приговоры представителям политической и общественной элиты Болгарии, которые были казнены в ту же ночь на территории Софийского кладбища.

«Народные суды», а по сути, чрезвычайные трибуналы, появились после коммунистического переворота, осуществленного при поддержке войск Красной армии 9 сентября 1944 года, — для наказания «ответственных за союз с нацистской Германией»; но под этим предлогом, были репрессированы не только они, но тотальным образом зачищены элиты и устранены структуры, которые могли бы отстаивать политическую автономию Болгарии.

По официальным данным, перед этими судами предстали более 11 000 человек, а около 2700 получили смертные приговоры. Это один из самых масштабных показателей в послевоенной Европе: в Норвегии после войны было казнено 37 человек, в Дании — 46, в Бельгии — 242, во Франции — около 800. Но именно в Болгарии показатель в пересчете на население и в рамках централизованной, политически обусловленной процедуры оказался самым высоким.

Не менее важен и список тех, кого судили и казнили:

• трех регентов, включая князя Кирилла Преславского, брата царя Бориса III;
• 33 министров трех кабинетов, среди которых — три премьер-министра;
• 67 депутатов Народного собрания;
• почти весь высший военный совет и Генеральный штаб;
• руководство полиции и армии.

Решения о судьбах обвиняемых принимались по указке из Москвы, где находился тогда лидер болгарской компартии Георгий Димитров: это он направлял инструкции болгарскому руководству и судьям. Документированные протоколы заседаний политбюро БКП доступны в болгарских архивах.

Именно в тот период современная Болгария теряет свой государственный «костяк». В данном контексте болгарский публицист Огнян Минчев формулирует наиболее жесткую оценку произошедшего. По его словам, Москва уполномочила болгарских коммунистов физически уничтожить национальную элиту, а сталинская номенклатура должна была стать «элитой» новой — но фактически колониальной администрацией Москвы в Болгарии. На протяжении десятилетий, пишет он, эта роль исполнялась последовательно: подавлялось любое сопротивление, уничтожались те, кто был способен преодолеть страх и сохранить автономное политическое достоинство. Болгария вступила в ЕС и НАТО, но, по утверждению автора, сохранила российское влияние в энергетике, в коррупционных механизмах и в пропагандистской среде.

Минчев идет дальше: по его мнению, сегодня имперская логика готовится к новому этапу. Болгария, расположенная на границе европейского, евразийского и ближневосточного пространств, остается уязвимой. Достаточно, чтобы хорошо организованное евразийское меньшинство получило в свое распоряжение популистский проект, а европейские силы оказались инертными, — и запускается новый цикл зависимости. Он может не повторять предыдущие формы имперского давления, но его цель, по формулировке автора, будет прежней: отрыв Болгарии от ее естественной европейской среды и превращение в евразийскую периферию, управляемую местными марионетками.

После 2022 года: переключение оптики

До февраля 2022 года Владимир Путин в Болгарии оставался одним из самых популярных иностранных лидеров. По данным социологических агентств, до начала полномасштабных событий в Украине позитивное отношение к нему колебалось в диапазоне 55–58%. Уже в первые дни после этого данный показатель упал почти вдвое — примерно до 30%. К марту 2024 года, по данным ряда опросов, уровень одобрения опустился до 20%. Дальнейшая динамика лишь закрепила тенденцию: образ «сильного лидера» уступил место восприятию России как источника угрозы.

Это не означает исчезновения русофильского сегмента.

И здесь важно, что об этом говорят не только политики, но и болгарские интеллектуалы. Историк профессор Евгения Калинова неоднократно подчеркивала, что болгарская память о России «всегда была политизированной» и что социалистический период превратил освобождение 1878 года в инструмент идеологической легитимации зависимости. По ее словам, речь идет не о благодарности как таковой, а о «конструировании исторического нарратива, обслуживающего конкретную власть».

Широко известный политолог Иван Крастев в интервью болгарским и европейским изданиям отмечал, что посткоммунистические общества нередко живут в состоянии «двойной памяти» — одновременно европейской и ностальгической, — и что именно эта раздвоенность делает их уязвимыми для внешнего влияния.

На этом фоне возвращение в активную политику бывшего президента Румена Радева, подавшего в отставку в январе, выглядит симптоматично. Генерал НАТО, бывший командующий ВВС, пришедший к власти при поддержке наследников коммунистов — социалистической партии и при явном одобрении со стороны Кремля, на протяжении девяти лет пользовался формулами, привлекающими пророссийски настроенную аудиторию. Он не делал прямых деклараций, но повторял: «Болгарию нельзя втягивать в конфликт». В контексте происходящих событий эти формулы читались однозначно. Буквально накануне нынешней годовщины национального праздника Радев зарегистрировал коалицию «Прогрессивная Болгария» для участия во внеочередных выборах 19 апреля. Он предпочел не входить в формальное руководство проекта, оставив его бывшим служебным премьерам и руководителям партий, формально составляющих коалицию, но объявил о намерении демонтировать «олигархическую модель».

И тогда дискуссии о 3 марта окончательно перестанут быть спором о прошлом. Обществу предстоит решать, какая именно политическая конструкция будет управлять этим разрывом.

Цивилизационный выбор

Москва давно пользуется простой схемой: есть «благодарный болгарский народ» и есть «политики, пляшущие под диктовку Брюсселя». Эта риторика апеллирует к безусловной лояльности мифическому «дядо (дедушке) Ивану» — мудрому православному покровителю, который в архаичном народном воображении должен был прийти и защитить. Такой образ из фольклора XIX века десятилетиями поддерживался усилиями социалистической пропаганды.

Но демография берет свое. По данным немецкой статистики, в Германии живет и работает свыше 430 тысяч болгарских граждан. В Великобритании — около 150 тысяч родившихся в Болгарии. Сотни тысяч — в Испании, Италии, Нидерландах. Практически никто не едет учиться и зарабатывать на Восток.

Это не просто миграция. Молодые болгары массово строят будущее внутри европейского пространства. Этот выбор определяет направление страны. Память и прагматика расходятся; история и география больше не совпадают автоматически.

…В первый день весны на перевал Шипка поднялась российский посол Элеонора Митрофанова. Там стоит Памятник свободы — монументальное сооружение, посвященное героизму русских солдат и болгарских ополченцев, защищавших перевал в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

Посещение исторического места произошло за два дня до официальных торжеств: в последние годы российских дипломатов на государственные церемонии не приглашают, поэтому памятные акции посольство проводит отдельно, накануне праздника.

что лишь подчеркивало, насколько тщательно историческая символика используется в актуальном политическом контексте.

В тот же день в интервью ТАСС прозвучала и политическая риторика со стороны посла: было заявлено о «продолжающейся деградации» двусторонних отношений, о «совершенно неоправданной» жесткости риторики «новых властей Болгарии» и о том, что ее политики якобы стараются понравиться «покровителям» в преддверии выборов. Болгарское издание Dnevnik напомнило в ответ о базовом дипломатическом правиле: послы не комментируют предвыборные кампании в стране пребывания, поскольку это воспринимается как вмешательство во внутренние дела.

Весна в Болгарии начинается с памяти. Но продолжается ответственностью за то, как эту память использовать. Образцовый пример подала новый президент Болгарии Илияна Йотова, бывшая «вице» при Румене Радеве: как отмечает factor.bg, в своей речи по случаю национального праздника она, наряду с болгарскими ополченцами, почтила память только русских солдат, не упомянув ни одну другую национальность.