Эти четыре года резко изменили «правовое поле», превратив его в подобие минного: подвергнуться репрессиям в соответствии с нынешними законами теперь можно за то, что раньше не влекло никаких рисков. Просто потому, что поступило такое указание, или потому, что силовики хотят продемонстрировать свою нужность и получить бонусы — звания, награды и премии. В результате виновным может оказаться любой.

Важнейшими инструментом репрессий стали принятые сразу же после начала СВО (4 марта 2022 года) и потом ужесточившиеся законы о наказании за «фейки об армии» и «дискредитацию Вооруженных сил».

Де-факто эти законы криминализовали не только любое мнение об СВО, отличающееся от официального. Но и никак не связанные с СВО пацифистские высказывания. Причем с наказаниями (если речь идет о статье УК о «фейках»), сравнимыми с наказаниями за убийство.

Вопиющая несоразмерность деяния и карательной меры очевидна — но прокуроры без малейших сомнений требуют таких приговоров, а суды если и смягчают запрошенные сроки, то ненамного. Судебная практика при этом такова, что официальная информация рассматривается как заведомо соответствующая действительности (и не проверяется судом на достоверность), а все, от нее отличающееся, заранее рассматривается как заведомо ложное. По сути,

Это кардинально исказило общественное отношение к происходящему — что и было целью этих законов: не допустить никаких свободных дискуссий о правильности действий власти, заставить всех несогласных замолчать, создать иллюзию единомыслия.

Следующий «репрессивный блок» — это «иноагентские» законы, до начала СВО казавшиеся неприятными, но переносимыми (помнится, попадавших в эти списки многие поздравляли с «признанием приличными людьми»).

После же начала СВО эти законы стали планомерно ужесточаться — превратившись в законы о якобы «иностранном влиянии» (которое Минюст мог усматривать в чем угодно, вплоть до общения с другими «иноагентами»).

Это стало инструментом столь масштабного и внесудебного лишения граждан их конституционных прав, что для них фактически блокировалась любая возможность участия не только в общественно-политической жизни, но и профессиональная деятельность и возможность распоряжаться своими доходами и имуществом.

Абсурдность не только этих законов, но и практики Минюста и судов хорошо иллюстрируется историями с признанием «иноагентами» лояльных к властям и сторонников СВО Сергея Маркова* и Романа Алехина*.

Последний, попав в «иноагенты» и обратившись в суд, начал возмущаться: как же так, это же, оказывается, полный произвол и беззаконие, ничего нельзя доказать, никакие аргументы не учитываются… Когда ровно об этом твердили оппозиционные политики, ни Марков, ни Алехин совершенно не были этим обеспокоены.

Ужесточилось «антиэкстремистское» законодательство — параллельно расширили понятие «экстремизма» и «экстремистской деятельности», причем так, что усмотреть их стало можно очень во многом. Было бы желание силовиков. За мизерные пожертвования организациям, объявленным «экстремистскими», стали сажать на немалые сроки, сравнимые со сроками за убийства и изнасилования. А подростки и пенсионеры, обманутые телефонными и интернет-мошенниками, стали получать гигантские сроки за «терроризм» и «госизмену».

Законодательство о «нежелательных организациях», которыми Генпрокуратура стала конвейерным способом объявлять международные структуры, занимающиеся проблемами прав человека, образованием, анализом политических процессов и выборов, фактически криминализовало интернациональное общение, превратив его в зону серьезного риска.

Такой же зоной стало и общение научное: все чаще и чаще легальное научное взаимодействие с иностранными структурами объявляют «госизменой» и «разглашением государственных тайн», даже если обвиняемые к ним вообще не были допущены.

Наконец, в основу многих «политических» дел легла придуманная силовиками и не имеющая в мире аналогов концепция «длящихся правонарушений». Согласно которой написанное много лет назад, но сохранившееся в социальных сетях, якобы является продолжением противоправного деяния, даже если истекли все сроки давности привлечения к ответственности.

И все же изменение законодательства не привело бы к столь масштабным последствиям, если бы сохранилось правосудие. Позволяющее опровергнуть в судебном споре и «расширительное» толкование закона силовиками, и необоснованные обвинения, и неаргументированные «доказательства вины».

Но суды за эти четыре года фактически превратились — в той части, где рассматриваются «политические» дела, — в единый с силовиками механизм, где вина постулирована заранее, а суд лишь в некоторых пределах варьирует наказание. Исключения бывают, но крайне редко, штраф или условный срок вместо реального воспринимаются как торжество гуманизма и справедливости.

Казалось бы, в правосудии и законности должна быть заинтересована как минимум часть элиты — потому что любого из них точно так же могут коснуться (и периодически касаются) репрессии, от которых невозможно защититься. Но они или не хотят, или не могут изменить ситуацию.

Закономерно (хотя и удручающе) изменилось отношение государства к политическим репрессиям прошлого.

В концепцию госполитики в этой сфере внесли изменения, после которых стало непонятно, что же это были за репрессии и кто и против кого их проводил, а прокуратура взялась проверять, правильны ли были решения о реабилитации жертв политических репрессий сталинского периода, и время от времени их отменять как «необоснованные». Параллельно пошла атака на мемориалы жертвам политических репрессий и преследования общественных организаций и их лидеров, которые занимаются этой темой.

Включая объявление «нежелательными» организаций, занимающихся сохранением памяти о политических репрессиях — демонстрируя, что само это сохранение является «нежелательным» для властей, в отличие от конвейерной установки памятников Сталину.

Логика тут совершенно очевидна: ничто не должно напоминать гражданам, что политические репрессии однажды уже были признаны преступными, а жертвы репрессий — невиновными. И не вызывать у них нежелательных вопросов и аналогий.

Лишившись (в новом «правовом поле») возможности свободно говорить о происходящем, закрылись одни независимые от властей СМИ, у других бдительный Роскомнадзор заблокировал сайты, третьи лишились лицензий СМИ, четвертые попали в «иноагенты» — что делает почти невозможной работу в России.

Эмигрировали многие журналисты вместе со своими изданиями — при этом часть их попала в «нежелательные организации», что лишило их возможности привлекать российских авторов и российских респондентов (им это грозило бы немедленным преследованием, административным и уголовным). В итоге резко уменьшилась аудитория независимых СМИ — чего, собственно, и добивались, преследуя их. Чтобы остались только Первый канал и НТВ, Соловьев с Киселевым и Симоньян с Шейкиным.

Параллельно блокируют популярные мессенджеры — лишая людей возможности неподцензурного и доступного общения и получения информации. Обоснований два: или «угрозы безопасности», или «невыполнение требований законодательства». Впрочем, теперь, судя по всему, для отключений вообще любой связи даже ссылки на «угрозы безопасности» не понадобятся.

Ничуть не лучше — в культурном пространстве: закрытые выставки, запрещенные книги, отмененные спектакли и выступления музыкантов, облавы в молодежных клубах в поисках «запрещенного контента» или «пропаганды нетрадиционных ценностей».

Для закрытия или преследований оказывается достаточно доноса в «провластном телеграм-канале» или обращения очередных «общественников», на которое реагируют с поразительной скоростью. Издательства и книжные магазины, напуганные все новыми и новыми запретами, усиливают самоцензуру, самостоятельно изымая «опасные» книги.

Бурно расцвело доносительство — и не только на выставки или спектакли. За 2025 год граждане направили в ФСБ 145 тысяч «сообщений о предполагаемых нарушениях» через «телефоны доверия» (правда, оперативно значимыми» ФСБ признала лишь около 16 тысяч сообщений). Бессмертная фраза Сергея Довлатова, конечно, вспоминается сразу.

И, конечно, очень серьезно изменилось и само общество — пораженное «банализацией происходящего» и во многом переставшее реагировать на него в качестве защитной психологической меры.

• Общество, атомизированное и разъединенное страхом и желанием выжить, переждать и дождаться, дистанцировавшись от жуткой реальности.
• Столкнувшееся с разрушением у многих привычной социокультурной среды, в которой существуют люди.
• Уставшее от происходящего и в большинстве своем желающее прекращения огня и мира — но совершенно не готовое проявлять в этом какую-либо активность.

Осуждать людей за это невозможно: они не обязаны быть борцами сопротивления.

Но четыре года назад они, думается, ужаснулись бы своему сегодняшнему «портрету».

Исправлять все это потом (которое обязательно наступит, только пока никто не знает, когда) придется очень долго и невероятно трудно.

Надежду дает лишь то, что многим другим — хотя и совершенно в других условиях — это все-таки удалось.

Владимир Максимов

* Власти РФ внесли своего сторонника в реестр иностранных агентов

** Несуществующее «международное движение» объявлено в России экстремистским и запрещено