Вопрос с переформатированием национальной памяти решен окончательно и бесповоротно. «Мемориал»*, хотя и формально та его часть, которая работает за границей, признан «нежелательной организацией». Музей ГУЛАГа, «временно» закрытый под предлогом технических сложностей, теперь станет Музеем памяти, точнее, новой идеологической конструкции — геноцида советского народа (напомним, его отрицание будет наказуемо, а 19 апреля впервые будет отмечаться День памяти его жертв). Закрыт на «реэкспозицию» музей Дома на набережной. Возможно, его ждет та же судьба, что и музей истории политических репрессий «Пермь-36», переживший некоторое перепрофилирование.

Жертвы войны противопоставляются жертвам Холокоста с использованием технологии растворения Шоа в новом понятии нерасчленимого геноцида, и уже давно происходит спровоцированная государством мемориальная «конкуренция» погибших на фронте и репрессированных. День памяти жертв политических репрессий в последние годы де-факто запрещают отмечать, а памятные места, включая таблички «Последнего адреса», сознательным образом разрушают. И вот что важно: сталинские репрессии — тоже геноцид советского народа тоталитарным государством методом государственного же террора. Но так думать отныне нельзя — меняется сама модель разрешенных памяти и горевания.

Решения XX съезда КПСС, прошедшего ровно семь десятилетий тому назад, наконец-то отменены.

Выученное незнание

Произошло это как будто специально к 70-летию доклада Никиты Хрущева о культе личности Сталина, с чего и началось раскрепощение советского общества, его некоторая эмансипация от государства, которое само признало свои преступления. Виновником, впрочем, была объявлена не столько система, сколько один человек. Но Хрущев и поддерживавший его Анастас Микоян, надо отдать им должное, понимали необходимость признания коллективной если не вины, то ответственности, всего сталинского руководства, а значит, все-таки отчасти системы. Которую следовало вернуть к «ленинским нормам партийной жизни». В той же логике — возвращения к хорошему Ленину — проходила вторая десталинизация при Михаиле Горбачеве. А как иначе: во-первых, он действительно думал в таких терминах, во-вторых, если в истории СССР не было положительного героя, в таком случае надо было демонтировать и социализм. С положительным героем получилось плохо, социализм естественным образом был демонтирован.

Секретный характер доклада — это технология постепенного введения правды в кровеносную систему страны, казалось бы, не готовой к одномоментной дозе разоблачений. Хотя поражало скорее само признание властью преступлений, вокруг которых сложился заговор (и даже договор!) молчания — не стоит принижать масштаб реального знания масс о репрессиях, которое скрывалось под покровом выученного имитационного незнания, отказа принимать реальность. Такие же защитные психологические механизмы действуют и сейчас.

Не все так просто было с докладом: нужно было преодолеть сопротивление старой несгибаемой гвардии — Молотова, Кагановича, Ворошилова. Было много дискуссий. 1 февраля перед членами президиума ЦК предстал бывший заместитель начальника следственной части по особо важным делам НКВД Борис Родос, который в основном работал по vip’ам — лично пытал Всеволода Мейерхольда, Исаака Бабеля и даже, когда понадобилось, Николая Ежова. Из списка его клиентов можно было составить правление творческих организаций и даже целое правительство.

Члены президиума ЦК, пишет в книге «Никита Хрущев. Вождь вне системы» Нина Хрущева, выслушали признания палача: «ему сказали, что те или иные деятели виноваты, и они стали виноваты». Странным образом на столь огрубевших за годы репрессий сталинских соратников рассуждения Родоса произвели впечатление. Хрущев его даже потом упомянул в докладе — вот такие люди «с куриным кругозором» решали судьбы людей. Вскоре после съезда Родос был расстрелян, и его прах смешался с прахом безымянных жертв репрессий в страшном крематории Донского кладбища.

«Прочитав доклад Хрущева, я не упал в обморок»

XX съезд открылся 14 февраля 1956 года. 16 февраля на вечернем заседании Микоян выступил с критикой Сталина и призвал пересмотреть «Краткий курс истории ВКП(б)». Партийная массовка, не догадывавшаяся о замысле Хрущева, выразила свое недовольство. «Все говорили о выступлении Микояна на съезде», — вспоминал Илья Эренбург. 18 февраля Хрущев получил первую версию доклада о культе личности, сбор материалов к которому готовили секретари ЦК Аверкий Аристов (впоследствии впавший в немилость) и Петр Поспелов (кстати, один из авторов «Краткого курса истории ВКП(б)») в рамках так называемой «комиссии Поспелова». О ходе ее работы знали только десять членов президиума ЦК и еще несколько человек. В подготовке доклада участвовал Дмитрий Шепилов. Федор Бурлацкий в своих мемуарах предположил, что доклад шлифовали помощники Хрущева — Григорий Шуйский и Владимир Лебедев (спустя несколько лет он будет помогать пробивать публикацию «Одного дня Ивана Денисовича» Александра Солженицына; зимой 1964 года в санатории он откровенно разговаривал с Корнеем Чуковским и даже предположил, что когда-нибудь будет издан «Доктор Живаго»).

Сопротивление старой гвардии было преодолено: Хрущев не согласился с идеей лучше подготовиться к теме и сделать доклад на следующем съезде. Политтехнологически и содержательно для него это было бы неправильно. Он играл ва-банк, это был его первый съезд как руководителя партии в послесталинское время, ему нужно было заявить позицию, утвердить себя в качестве реального первого лица. Много потом будет разного, черно-белое надгробие на Новодевичьем, придуманное Эрнстом Неизвестным, наилучшим образом отразит суть правления Хрущева. Но XX cъезд перевесит всё.

25 февраля на закрытом заседании в течение четырех часов Хрущев читал доклад. В тишине. Правда, потом в итоговый отчет добавили аплодисменты, которых не было. Зато, вероятно, время от времени действительно было «движение в зале». Эренбург напишет: были слухи, что кто-то падал в обморок. И продолжит:

Если и можно говорить о реформах, то сам факт доклада был главной реформой. Страна стала другой. Благодаря этому импульсу начало вылупляться — и очень быстро — что-то вроде общества. Хотя сам Хрущев эренбурговское слово «оттепель» не любил, говорил, что в оттепель растут сорняки…

Черный рынок Варшавы

Импульс доклада, о содержании которого даже осведомленные люди знали немного (он был опубликован только в 1989 году), оказался мощнейшим — «большой взрыв». Разумеется, прежде всего, с точки зрения раскрепощения сознания. Но и он продемонстрировал типичную модель поведения и номенклатуры, и широких масс: поменялись руководящие установки — и в одночасье изменилось поведение. 4 марта Корней Чуковский записывает в дневнике: «Из Третьяковки вынесли все картины, где холуи-художники изображали Сталина. Из Военной Академии им. Фрунзе было невозможно унести его бюст. Тогда его раздробили на части — и вынесли по кускам». 6 марта: «Для тех, кто еще вчера лебезил перед Сталиным, единственный метод самооправдания — утверждать, что они и не подозревали о его злодеяниях». Так было: схожие процессы после крушения диктатур происходили не только в Советском Союзе. И так будет — в любых аналогичных исторических обстоятельствах.

6 марта первый секретарь ЦК компартии Грузии зачитал товарищам закрытое письмо ЦК. Сарафанное радио работало настолько успешно, что в Тбилиси начались демонстрация в поддержку Сталина и вооруженные столкновения на проспекте Руставели. Нестандартное для советской власти событие.

Информация о докладе постепенно распространялась все шире. Руководители компартий, которые потом назовут «еврокоммунистическими», начали информировать своих товарищей о докладе. Пальмиро Тольятти чуть ли не каялся. 19–21 марта изложение доклада напечатала французская коммунистическая «Юманите». А ведь газета лежала в советских киосках! За три дня до этого информация о закрытом докладе была опубликована в «Нью-Йорк таймс». 28 марта передовица «Правды» «Почему культ личности чужд духу марксизма-ленинизма» подвергла среди прочего критике «Краткую биографию» Сталина, ту самую, в подготовке которой принимал участие один из ключевых авторов антисталинского доклада Поспелов.

12 марта в Москве скончался руководитель Польской объединенной рабочей партии Болеслав Берут (естественно, тут же пошли слухи, что его доконал именно доклад Хрущева). Как писал историк Юрий Аксютин, экземпляр доклада, хранившийся у Берута, размножил кто-то из польских руководителей. И он появился на черном рынке в Варшаве! Так доклад попал в Соединенные Штаты, прямо в «мировую закулису», к братьям Даллесам. 4 июня доклад опубликовала «Нью-Йорк таймс», 6 июня — «Монд». 30 июня ЦК КПСС принял постановление «О преодолении культа личности и его последствиях».

Интеллигенция, которая еще и не знает, что она либеральная, откликается на свой язвительный манер, выковав бессмертное словосочетание: «поздний реабилитанс».

Внуки XX съезда

30 лет неистового поклонения истукану, еще три года назад страна рыдала и давилась на Трубной — и все развернулось практически за один день.

В думающем слое, который расширился только за счет самого факта либерализации, возник феномен, который на советском волапюке можно было бы назвать «эстафетой поколений». Пришло поколение шестидесятников, носителей гуманистических ценностей. («Шестидесятники» — термин Станислава Рассадина, декабрь 1960-го; еще раньше, в 1955-м (!), его упомянула Руфь Зернова: «Мы тоже будем шестидесятниками (как в XIX веке. — А. К.)! Нам в шестидесятом исполнится 20 лет…»). Она же — генерация «детей XX съезда». А дети шестидесятников, родившиеся как раз в пятидесятые (отчасти в шестидесятые), можно сказать, внуки XX съезда.

Последующие генерации уже давали меньший процент романтиков и больший — потребителей-прагматиков, пользовавшихся плодами деятельности своих отцов и дедов, чьи достижения и ценности постепенно начали отменять сверху. Маятник советско-российской истории, качающийся между периодами десталинизации и ресталинизации, сдвинулся в сторону заморозков. Причем на этот раз такой силы, что остатки «внуков XX съезда» вспоминают брежневское время как благостное.

XX съезд — не как одномоментное событие, а как социальное явление, причем длящееся, — уравнял в общественном сознании, пользуясь словами Владимира Высоцкого, «невинно павших» и «невинно севших».

Сейчас их насильственно разделяют, устанавливая единственно верную версию истории, и тем самым отказываясь от наследия единственной эпохи, задавшей инерцию гуманизма. Трансмиссия памяти остановлена. «Люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей». Передышка демократии, гласности, реформ, гуманизма, исторической правды, «дороги, ведущей к храму», оказалась короткой. Если и есть эстафета поколений, то она, увы, идет от репрессированных к репрессированным.

А потом… потом опять кто-то скажет, что ничего не знал, ни о чем не подозревал, портреты же правителя и календари с его изображением будут срочно удалять из магазинов и офисов.

*Признан Минюстом РФ «иноагентом».