Дальше — мир вокруг. 12.09 — (не) Барнаул, 02.11 — (не) Архангельск, 04.11 — (не) Тверь, 05.11 — (не) Ессентуки, 07.11 — (не) Липецк, 08.11 — (не) Тольятти. Перемещая выступления из Липецка в Лимассол, а из Твери — в Тбилиси, музыканты не переставали думать о судьбе России, что выражалось в текстах песен, пылающих от отсылок к окружающей действительности. Назло скрежещущим зубами доносчикам концертная жизнь группы била ключом — и не разводным по голове. Например, на фестивале Park Live в казахстанской Алматы ребят разогревал Мэрилин Мэнсон. Но всегда после очередного тура они неизменно возвращались домой, на родину в Новокузнецк или на малую родину в Петербург. Как тут не вспомнить Мандельштама: «Я вернулся в мой город, знакомый до слез, до прожилок, до детских припухлых желез…»

В перерывах между турами снимали клипы, каждый из которых — маленький шедевр, впечатанный в вечность. В них — знакомые каждому россиянину интерьеры: заводские ангары, автобусные депо, продуктовые магазины. Как передовики производства, выпускали ребята одно высказывание за другим.

Фактура и безудержная энергия Коли привлекала режиссеров. Театральные постановки Кирилла Серебренникова и фильмы «Лето», «Жена Чайковского», «Лимонов, баллада об Эдди» — их невозможно себе представить без Коли и песен его группы.

Коля, кроме песен, продолжал писать и просто стихи. Вот последнее, опубликованное в ноябре прошлого года:

Разговор

Мужчина устало на сына смотрел.
Его, как всегда, раздражали
Сыновьи глаза, в них он очень хотел,
Но не видел родственной дали.

И руки ребенка, и светлый висок,
И длинная шея, и свитерок,
Дырявый, как память отца, как песок,
Его неприятно пугали,
Как цифры на будущем мемориале.

«Но нас что-то роднит!
Сын, род — это нить,
Тебе Ариадной завещано быть
Моим повтореньем.
С тобой мне не страшно себя уронить
Во смерть, в ее непродолженье!»

Но сын с удивленьем смотрел на отца
Сквозь бархат своих ресничек.
Он видел грядущего мертвеца
И запах сгорающих спичек.

Сравнения Комягина с Маяковским звучали и до появления Коли в роли поэта в сериале «Карамора» Данилы Козловского. Емкие и режущие воздух строфы. Монолитные конструкции из красного бетона и гусиного пуха.

Так закалялась сталь.
Так предают жену.
И близится февраль
К северу, к северу.

Искусствовед по образованию Коля Комягин уже в далеком и туманном 2019 году проводил экскурсии по залам с современным искусством. Можно было за билет в 200 рублей послушать его речи и пообщаться на равных. Да и на концертах он видел в публике прежде всего людей. Таких же, как и он сам. «Будем выступать, пока можем» — такова была позиция Коли и его группы. Они не стремились собирать стадионы, выступая подчас в самых необычных и даже не созданных для этого местах, и группа предвидела свою экспозицию и консервацию во времени, выступив в Эрмитаже. Жизнь в заточении и изгнании — пожалуйте, Shortparis выступают в клетке. Копейка больше рубль не бережет — добро пожаловать на концерт в продуктовый магазин. Выступление в стриптиз-баре — тут уж сами ищите смыслы.

Три года назад Shortparis провели бесплатное выступление в доме культуры поселка Поньга, что в Архангельской области. Сам поселок насчитывает чуть более сотни жителей. Концерт организовывала Ксения Собчак, которая снимала документальный фильм про группу. Был аншлаг — полный зал разношерстной публики от школьников до пенсионеров. Местные жители видели звезд только по телевизору. По большей части пришли поглазеть на телеведущую, а тут еще и музыканты. Правда, «похожие на мумий», по выражению одного из сельчан.

«В поселке действительно нечего делать. Это бывший поселок сгоревшего лесозавода. И кроме телевизора, здесь нет ничего. Мне сегодня привезли дров, я их наколол и решил сходить отдохнуть», — так прокомментировал пенсионер Яков свое появление на концерте, ставшее для жителей Поньги легендарным.

Среди прочих песен музыканты исполнили вместе с местным хором и «Горе мое, горе». Мнения зрителей разделились от принятия и восхищения до негодования. На вопрос местного жителя Александра, «почему артист поет как девчонка», Николай Комягин ответил, что поет так, поскольку мать подарила ему такой голос. И добавил, что мужчина может выглядеть по-разному, главное — «оставаться мужчиной по сути». Восторженная зрительница поделилась своим впечатлением с местным изданием: «Я нахожусь впервые на таком мероприятии. Очень впечатлена группой. Когда сюда ехала, не ожидала такого. Меня берет за душу то, как эти ребята передают свою энергию в зал».

Стоя перед стихийным мемориалом во дворе Музея искусства Петербурга XX–XXI веков (МИСП), невольно испытываешь небывалое единение с теми, кто пришел сюда по велению собственной скорби. На снегу множество цветов и яблок, отсылающих к песне Shortparis «Яблонный сад». Кто-то принес томик Чернышевского с немым вопросом на обложке «Что делать?». Рядом люди, их лица печальны, девушка и парень в обнимку пытаются скрыть слезы в воротниках друг друга. Напротив — несколько портретов Коли Комягина. Он смотрит на нас, а мы — на него. В темном небе птичий гомон — десятки белых чаек и несколько черных ворон. Проскальзывает мысль, что чайки — это мы, и у нас у каждого есть имя, и одно из них — Коля Комягин.

Разрывать молчание этой скорби преступно. Неловко пытаюсь поговорить с людьми, покидающими траурное место. Уже немолодая женщина с грустным и одновременно озорным взглядом и ее дочь с выбивающимися из-под кремовой вязаной шапки темно-русыми волосами.

«Самый запоминающийся концерт, конечно, был в 22-м году в Таллине, — начинает вспоминать девушка Юля, поочередно поглядывая то на меня, то на маму. — Это был маленький клуб. Мы зашли первые и встали совсем близко к сцене. Было ощущение, будто он только для тебя поет. В какой-то момент Коля встал на оградку, которая вокруг сцены, и я инстинктивно протянула ему руку. Он меня взял за руку и просто минуту, наверное, стоял, пел, и мы держались друг за друга. Это было, конечно, очень трогательно. Ничего не говоря, он пел, и его руки пели. Все были в восторге от такой близости. Там было человек двести-триста. Потом он вообще спустился вниз и устроил хоровод. То, что Коли теперь нет… это не передать словами».

«Если говорить с точки зрения буддиста, то Николай был ботхисаттвой, — поправляет очки Ирина и берет эстафету слова у дочери. — Это те, кто много жизней жили и много заслуг получили, и могут жить в Чистой стране, но они сознательно перерождаются, чтобы помогать людям, вызвать у них сочувствие, сострадание, понимание причинно-следственных связей, закона кармы. Поэтому у них так много талантов и энергии. Кому многое дано, с того многое спросится».

«На симпозиум БДТ, посвященный традициям, в прошлом году многие пришли, только чтобы Колю увидеть, — продолжает Ирина, тоже искусствовед. — Он — своего рода голос поколения моей дочери и не только. Молодежи было много. Хорошие лица. Любопытные. Мне приходилось вставать на цыпочки, чтобы рассмотреть Николая. Он, конечно, красивый очень. И лицо, и одежда, и мысли. Волосы красиво уложены, жестикуляция не манерная, но выразительная. Все просто говорили, а он показывал иллюстрации, пускал по рядам картинки по истории искусства, демонстрировал, как менялся образ человека в искусстве. Показывал изображения Геракла, Христа. Сравнивал. Чувствовалась мощнейшая подготовка. Связывал древние образы с современностью. Говорил с вдохновением, обращался к оппонентам, обращал внимание на запах чудесных фруктов на столе. Наверное, он понимал, что ему дано воздействовать на людей своей энергией, поэтому каждое слово было выверенным и неслучайным:

Коля, конечно, гений из античности, чувствующий трагедию человека и присутствие в нем Бога», — заключает Ирина. Мать и дочь, держась за руки, уходят в темную арку навстречу уличным фонарям и хаотичному рою снежинок. Хруст февральского снега, чуть подтопленного приближающейся весной. Яблоки на белом. Напевный голос Коли Комягина вопрошает из чьего-то мобильного:

О печаль моя,
Кто ответит,
Где предел, края?
Кто видел?
Куда ползет змея?