Напомню, более 80 представителей киноиндустрии, с Хавьером Бардемом и Тильдой Суинтон в первых строках, опубликовали во вторник заявление, в котором непримиримо осудили «институциональное молчание» Берлинского кинофестиваля по поводу «геноцида в Газе». Отдельно критике подвергся председатель жюри Вим Вендерс, предложивший крамольную, с их точки зрения, формулу «искусство — противовес политике». Тут на Вендерса и посыпались все шишки. А индийская писательница, активистка, сценаристка, лауреат Букеровской премии и Сиднейской премии мира Арундати Рой вообще отказалась от участия в Берлинском кинофестивале из-за «недопустимого», как она сформулировала, отказа жюри прокомментировать ситуацию в Газе: «Услышать от них, что искусство не должно быть политическим, просто поразительно». Рой официально отменила свой визит в Берлин и отозвала фильм «Злоключения Энни» по ее сценарию из секции Classics.

После публикации открытого письма министр культуры Вольфрам Ваймер выступил в защиту фестиваля:

Министр культуры вступился за Вима Вендерса, сказав, что режиссер подвергается давлению со стороны группы активистов. В кулуарах ходят разговоры, что ситуация небезопасна для его жизни.

Директор фестиваля Триша Таттл опубликовала заявление в поддержку Вендерса и всех кинематографистов, приехавших из разных стран Она подчеркнула, что свобода выражения мнений присутствует на Берлинале, и кинематографисты Берлинале глубоко уважают достоинство каждого человека.

Трудно забыть, что после закрытия Берлинале-2024 фестиваль подвергся критике за то, что некоторые лауреаты резко осудили действия Израиля в секторе Газа, не упомянув при этом террористическую атаку исламистской группировки ХАМАС в октябре 2023 года. Тогда несколько лауреатов вышли на сцену в черно-белых арафатках, едва не превратив церемонию в митинг. Это вызвало громкую дискуссию, в ходе которой прозвучали обвинения инициаторов и попустителей случившегося в антисемитизме.

Влиятельная немецкая газета Süddeutsche Zeitung развивает ситуацию, выражая тревогу: «Существуют ли «цензура» и «паранойя» вокруг темы Газы на Берлинском кинофестивале? Нам кажется, все это больше похоже на паранойю». Автор текста объясняет, почему некоторые из обвинений абсурдны или даже ложны.

На фоне скандалов едва не прошло незамеченным нежнейшее меланхолическое драмеди-блюз «Самый одинокий человек в городе» австро-итальянского дуэта Тиззы Кови и Райнера Фриммеля (помним их по отличным докам). Мужчина тщательно одевается: бабочка, белая рубашка, нарядный пиджак. Он наряжает елку, зажигая по-старинному на ней свечки, открывает маленькую бутылку шампанского, ставит любимую пластинку. Потом сам играет блюз… пока ему не вырубят свет…

Эл Кук — одинокий блюзовый гитарист, у которого, кажется, все по-старинному, всё — в прошлом. Любимая жена, друзья музыканты. Осталась только музыка и эта квартира/студия, в которой живут любимые пластинки, кассеты VHS c хоум-видео, журналы, звукозаписывающая аппаратура, немного расстроенный рояль Bechstein 1881 года, фото на стенах — осколки прошлой полноценной многоголосной жизни — последний воздух для жизни сегодняшней. И очень много Элвиса, в которого он был влюблен с 14 лет, как увидел его на экране. В этом доме он родился, здесь время остановилось, а вокруг долбит и сжирает, отгрызая целые куски старых зданий прожорливая техника. А безжалостная компания по недвижимости уже нагло ворвалась в жизнь Эла. Ему выключают свет, воду, буквально выталкивают ногами последнего жильца старого дома. Вынужденный расставаться со своими несметными сокровищами, которые он одно за другим распродает, он уже почти решил, как быть дальше.

Безупречно, с тонкой нюансировкой сделанная простая история маленького человека, ведущего свою маленькую скромную жизнь. С минимальным числом диалогов о том, как и где найти свет под обломками жизни, когда «и больно, и смешно», «и грустно, и светло». И о «виниловых» и VHS-ных воспоминаниях, которые живей силиконовой реальности. О приверженности, стоической верности своей музыке, своим ежедневным привычкам, ритуалам, ярким пиджакам.

Эл Кук, снявшийся в главной роли, действительно талантливый блюзовый гитарист с большой сценической судьбой, игрой соло и в разных командах. Его герой — образ ушедшей эпохи, символ художников, присягнувших искусству на крошечных площадках, в небольших клубах, отказавшихся от компромиссов.

Но это история еще и выразимого лишь в музыке одиночества и утраты. И зыбкой мечты — о воссоединении с тем самым местом, где родился блюз: на южных берегах Миссисипи. Где Эл не был никогда. В настоящем блюзе нет финала, кажется, что музыка просто притихла и вот-вот продолжится в другом месте. Может быть. В дельте Миссисипи.

«Моя жена плачет» — экзистенциальная герметичная парабола культовой Ангелы Шанелек, одной из ключевых фигур «новой берлинской школы».

Расшифровывать эту минималистскую медитативную психологическую композицию неблагодарное дело: как описывать словами музыку современного композитора или картину сюрреалиста. Привычные для режиссера статичные долгие планы, медленный ритм, пунктирный нарратив. Кино про распад связей и отношений. Внутри есть даже «сюжет для небольшого рассказа». Как долговязый крановщик Томас (Владимир Вулевич), получив звонок от жены, помчался забирать ее из больницы. Плача, Карла (Агата Бонитцер) поведала ему, что попала в автомобильную аварию вместе с партнером по танцам Дэвидом. Дэвид предложил посмотреть новый дом за городом. Речи об измене нет. Но Томас подавлен, он отдаляется, уходит в себя. Впрочем, автор ломает сюжет, раскалывает его на несвязанные моменты, словно читаешь книгу, выхватывая разные страницы.

Камера Марисуса Пандуру тоже держится на почтительном расстоянии. Кажется, эта дистанция и есть необъяснимое существо и фильма, и рассыпающейся на фрагменты действительности. Ритм сломан: в долгие паузы вклиниваются вдруг парковый оркестр (впрочем, его заливает дождем, и музыканты разбегаются), или меланхоличные персонажи вдруг начинают танцевать под Lover Lover Lover Леонарда Коэна.

Режиссер исследует трудности языка, понимания (точнее, полной непознаваемости другого, даже если он рядом), обесточенных связей, которые хочется оживить. Хотя бы болью. Этому посвящена последняя, одна из самых печальных в кино сексуальных сцен. Отстранив от нас своих героев, автор сосредотачивается на состоянии — разобщении как непреодолимой травме, «тихо надломленном эмоциональном климате», где доверие и сама возможность строить планы на будущее оказываются безвозвратно разрушены. И не говорите мне, что это кино искусственно и оторвано от жизни.

А в последний конкурсный день показали «Жозефину» — одно из главных открытий авторского кино этого года. О фильме, ставшем открытием Санденса, расскажем отдельно, как и о призах, которые присудит Вим Вендерс.