Для России — уже постсоветской — это означало завершение 90-х, которые тогда еще не было принято называть «лихими». И если сегодня оглянуться и сравнить то, что было, и то, что стало, — мы увидим движение вспять на протяжении четверти века.

«Контрамоция», как сказали бы братья Стругацкие. Или «кольцо обратного времени», как сказал бы Сергей Снегов.

Четверть века назад — в январе 2001-го — в стране уже был президент Владимир Путин. Но еще был премьер-министр Михаил Касьянов*. Уже погиб экипаж подводной лодки «Курск». Но еще работало старое НТВ. В Госдуме уже сидела фракция «Единая Россия» (в двух частях: «Единство» и «Отечество — вся Россия»). Но она еще не была большинством. И в парламенте еще были «Яблоко» и СПС.

Уже был принят закон о советском гимне и введены «федеральные округа». Но еще можно было выбирать губернаторов, без всякого «муниципального фильтра», и свободно проводить митинги и шествия.

Уже шла вторая чеченская война. Но никого из журналистов или политиков еще не преследовали даже за самые резкие высказывания об армии. И тем более никто из политиков не сидел в СИЗО или колонии за свои оппозиционные взгляды.

За десять лет до этого, в начале 90-х, были понятны и близки многим цели на ближайшие годы: приоритет прав и свобод граждан, правовое государство и равенство всех перед законом, демократия и политическая конкуренция, честные выборы, независимый суд, свободные СМИ…

И тогда казалось, что есть все условия для достижения этих целей.

…Сегодня оно почти забыто — то последнее выступление президента СССР Михаила Горбачева 25 декабря 1991 года, ставшее его политическим завещанием.

Тогда, уходя со своего поста, он говорил:

И еще:

Отказываться начали уже в 90-х. Легко найдя предлог — «не допустить коммунистического реванша». То есть не допустить смены власти на выборах.

Параллельно проклиная Горбачева — за «развал страны» и «величайшую геополитическую катастрофу».

Причем проклинали его с высоких трибун, главным образом, те, кто без его реформ был бы сегодня если и не никем, то уж точно не тем, кем стал.

Тем не менее до начала двадцать первого века то, что сделал Горбачев, еще сохранялось. А сделал он две ключевые вещи: дал свободу и убрал страх. Так вот, четверть века назад свобода еще была, а страха еще не было.

А потом он начал появляться — одновременно с ущемлением свободы.

…Разгром НТВ в апреле 2001-го показал, что независимое от властей телевидение федерального уровня, способное критиковать не только правительство, но и президента, более не будет иметь права на существование.

И он стал очень наглядным сигналом для медиасообщества: если ты не абсолютно послушен, то ты враг. Со всеми вытекающими последствиями.

С «делом «ЮКОСа» точно такой же сигнал получил бизнес: или ты полностью лоялен — или твою собственность в любой момент можно отнять. При помощи правоохранительных органов и суда, который, конечно же, по закону, независим, но правильно понимает, в чем состоят «государственные интересы».

Потом на выборах максимально усложнили регистрацию, максимально упрощая для властей возможности не допустить неугодных кандидатов.

Потом правила проведения митингов и собраний сделали такими, что все нежелательное для властей можно было запретить. А если рискнут собраться — задержать и оштрафовать, а то и арестовать.

Потом под предлогом борьбы с терроризмом отменили выборы губернаторов…

Все это происходило постепенно, и каждый раз — под разговоры о безопасности и порядке (о которых многие мечтали, особенно после осенних взрывов домов в 1999-м).

И многие думали, что это только временные «перегибы», что к ним можно приспособиться, что скоро все вернется назад, вернется свобода и отступит страх.

Как же они ошибались, выдавая желаемое за действительное. И не оказывая этому откату должного сопротивления.

А потом откат стал превращаться в реванш — тех, кому ненавистна свобода и необходим страх. И чем меньше было свободы и чем больше страха — тем дальше общество уходило назад, в прежние времена.

…Несогласие с властью из конституционного права гражданина снова, как в советские времена, превратилось в преступление. Право сменилось презумпцией непогрешимости государства и его репрессивных органов. Стали множиться доносы на «неблагонадежных» и составляться списки «врагов народа». Политические преследования стали осуществляться по недоброй памяти принципу «был бы человек, а статья найдется». Да и число соответствующих статей все ширилось и ширилось, как и возможности для их нужной властям интерпретации (с чем охотно соглашались суды).

Стали наказывать за «оскорбление религиозных чувств» и «экстремизм», за «фейки» и «дискредитацию». Появились похожие даже не на «брежневские», а на «сталинские» законы об «иностранных агентах» и «нежелательных организациях», позволяющие без суда объявить «врагом» любого. А суды из места, где осуществляется правосудие и воплощается справедливость, стали все больше напоминать место, где лишь оформляют заранее принятые решения об объявлении виновными.

Сменяемость власти была объявлена угрозой «стабильности», свобода мнений и разномыслие — угрозой «безопасности», права человека — враждебным изобретением Запада, предназначенным для «разрушения нашего суверенитета».

Да и сам суверенитет стал все больше пониматься как право властей делать внутри страны с гражданами все что угодно, не оглядываясь на международные конвенции (в мае 1998 года вступила в силу Европейская конвенция по правам человека, и ее ратифицировала Россия, а в сентябре 2025 года она была денонсирована, хотя стороной Конвенции Россия перестала являться еще за три года до того).

Открытость миру была заменена подозрительностью и враждой. «Холодная война» то тут, то там начала превращаться в «горячую». Вмешательство в чужие дела было объявлено «восстановлением исторической справедливости». Вновь начались гонка вооружений и милитаризация.

И стала отчетливо возвращаться та самая тоталитарная система, которую, по словам Горбачева, когда-то ликвидировали.

…Она вернулась не сама по себе — ее тщательно и долго возвращали, восстанавливая не уничтоженные, а лишь временно отодвинутые в сторону конструкции. Превратив прошлое в образ будущего.

Вернулась и потому, что не встретила общественного сопротивления, и потому, что не понесли никакой ответственности те, кто выстраивал и обслуживал прежнюю тоталитарную систему.

Не были проведены суды по преступлениям тоталитарного режима, и не были открыты архивы — чтобы общество ужаснулось происшедшему и обрело иммунитет против его повторения.

И не было заявлено на государственном уровне — и подкреплено действиями и законами — что тоталитарное прошлое и его практики никогда не вернутся, что цели не оправдывают средства, и никакие «государственные интересы» не могут быть важнее жизней людей, их свободы и достоинства.

«Должно быть, был момент, тогда, в самом начале, когда мы могли сказать «нет». Но мы как-то его упустили».

Это шестьдесят лет назад, в 1966-м, написал в своей пьесе великий Том Стоппард — хоть и совсем по другому поводу.

Но есть ли надежды? Есть, и в первую очередь — на людей. Большинство из которых, пусть и молчит, опасаясь репрессий, но очень многое понимает.

И хочет жить в мире, где закон один для всех, где право выше силы, где вокруг не «исторические враги», а друзья и партнеры, а величие страны определяется качеством жизни в ней, а не количеством и мощностью оружия.

Рано или поздно это желание снова материализуется в новое «окно возможностей» для перемен.

Когда? Неизвестно.

Но очень часто это происходит тогда, когда его никто не ждет.

Владимир Максимов

* Минюст включил в реестр иноагентов.