(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КУРАЕВЫМ АНДРЕЕМ ВЯЧЕСЛАВОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КУРАЕВА АНДРЕЯ ВЯЧЕСЛАВОВИЧА.
Эта моя статья — не проповедь и не исповедь, не рецепт и не претензия на решение «проклятого вопроса». Она просто о том, что не стоит принимать за пацифизм те или иные версии «богословия войны».
В истории русской церкви памятен священник Валентин Свенцицкий. Он был христианским социалистом. Подвергался аресту «при старом режиме»; аресты в еще большем количестве и страшном качестве ждали его и при новом, советском строе. В общем, честный человек, человек убеждений.
И эти убеждения у него со временем менялись.
В 1906 году Свенцицкий был против убийств, смертной казни и войны. И все же он был готов оправдать применение насилия (например, полицейского).
Мотив его протеста против теории и практики войны и смертных казней можно назвать пастырским: убийство закрывает возможность покаянной перемены преступника или врага. Кроме того, убивают человека не ради него самого, а ради каких-то иных целей. Значит, убийство —это отказ признать высшую ценность бессмертной души казнимого человека и превращение человека лишь в средство для достижения каких-то других целей.
«Христианство, видя в бессмертной душе абсолютно бесконечное начало, не может логически допустить прекращения земной жизни ее, как безразличное средство, получающее свое содержание от дальнейшей цели. Убийство — это акт не только над телом, но и над душой. Но бесконечное, т.е. абсолютное, не может делаться средством, т.е. относительным и конечным».
Христианское отношение к насилию и власти // Свенцицкий В. Собр. соч. 2009. Т. 2. М., 2009, с. 180.
Поэтому любое убийство (в т.ч. убийство на войне и смертная казнь) для христианина, как тогда полагал Свенцицкий, является безусловно недопустимым:
«Итак, убийство с христианской точки зрения абсолютно недопустимо ни при каких обстоятельствах, ни с какими целями. Не может потому и война представлять из себя какого-либо исключения, ибо война все-таки предполагает убийство, хотя бы как совершенно подчиненный момент».
Христианское отношение к насилию и власти // Свенцицкий В. Собр. соч. 2009. Т. 2. М., 2009, с. 181.
Священник Валентин Свенцицкий. Фото: Википедия
Однако между словами «насилие» и «убийство» нет знака равенства. Любое воспитание есть насилие. Любая форма общежития есть ограничение свободы. С точки зрения механики действия преступника-убийцы и действия прохожего, что встал на защиту жертвы, одинаковы. И там и там это применение физического усилия, влияющего на посторонний объект и вторгающегося в чужую жизнь и ее планы.
«То, что делает акт убийства отличным от всех других актов насилия, то, что определяет его именно как убийство, полагает принципиальную пропасть между убийством и насилием. И потому нет никакого внутреннего противоречия в таком утверждении: убийство безусловно недопустимо с христианской точки зрения; а насилие — это пустая форма, которая становится дозволенной или недозволенной в зависимости от того содержания, которое в нее вложится».
Христианское отношение к насилию и власти // Свенцицкий В. Собр. соч. 2009. Т. 2. М., 2009, с. 176.
Не предполагающее убийства насилие допустимо для христиан в том случае, если оно не ограничивает по-христиански понятую человеческую свободу, т.е. свободное следование человека по пути добра. Таким образом, насилие допустимо для христиан лишь в той мере, в какой оно есть «насильственное ослабление зла», т.е. служит для обуздания и преодоления зла и греха.
Уже тут, на мой взгляд, есть сложность.
- Во-первых, налицо логический круг: хорошо то насилие, что совершается ради добра, и плохо насилие, что творится ради зла. То есть хорошо то, что хорошо, и плохо то, что плохо.
- Во-вторых, кто определит, что хорошо, а что плохо? Много ли людей и общественных институций, что применяют насилие, при этом сознательно желая именно зла? Как сказал один из героев «Игры престолов», самые страшные преступления на свете совершались ради блага своих детей.
И даже «свобода во Христе», описанию которой посвящает Свенцицкий несколько страниц, не снимает вопроса. Во-первых, потому что этот критерий приемлем не для всех людей. Во-вторых, потому что достижение этого состояния духовного совершенства есть нечто чисто субъективное. В православии есть понятие о «прелести» — когда человек ставит неверную и завышенную самооценку своим духовным успехам. В-третьих, потому что богословы и проповедники прекрасно умеют оправдывать именем Христа самые лютые формы насилия. Вспоминаем историю о том, как Арджуне, находящемуся «в сознании Кришны», Кришна же повелел массово убивать своих родственников в битве при Курукшетре…
Пришла революция — и в сентябре 1917-го Свенцицкий стал священником.
Пришла Гражданская война — и о. Валентин оказался на Дону. Был капелланом армии Деникина.
Февраль 1917 года. Петроград. Солдаты, перешедшие на сторону восставших, во время митинга на Литейном проспекте в первые дни Февральской революции. Фото: репродукция ТАСС
В 1919 году в Ростове-на-Дону Свенцицкий издал книгу. Годы Гражданской войны — вообще время весьма сокращенного книгоиздательства. А в данном случае перед нами книга, изданная на территории, контролируемой деникинской армией. Так что она интересна и как раритет, и как «памятник эпохи».
Итак, в 1919 году о. Валентин по должности и по убеждению решил объявить войну тому, кого он назвал одним из самых опасных врагов христианской церкви (Свящ. Валентин Свенцицкий. Война и Церковь. Ростов-на-Дону, 1919, с. 5.). Речь про Льва Николаевича Толстого.
В этой книге есть традиционные аргументы выведения войны из-под заповеди «Не убий»: Тот же Бог, что дал эту заповедь, Он же приказывал вести «войны Ягве»; апостолы Христа носили мечи и т.д.
В книге, однако, нет опоры на церковную историю с ее обилием «святых воинов». Это понятно: в те годы не только большевики критически пересматривали школьные уроки и стандарты.
Есть пересказ речи Генерала из «Трех разговоров» Владимира Соловьева. Собственно, книга Свенцицкого — это попытка философской систематизации работы Соловьева (позже и лучше это сделает Иван Ильин в книге «О сопротивлении злу силою»).
Вывод, подлежащий обоснованию, звучит так:
«Не всякая война является злом с христианской точки зрения. Может быть такая война, благословить которую не только не есть «компромисс», а прямой долг Христианской Церкви» (с. 4).
«Не всякая война грех, а лишь та война, которая преследует злую цель, ибо моральное значение войны определяется тем, во имя чего стремятся к победе» (с. 11).
Тут есть отличие от будущей позиции Ильина, для которого война — это все же однозначное зло и грех (хотя и неизбежное и меньшее, чем невмешательство). Различие понятно: Свенцицкий писал на пике успехов Белых армий; Ильин — уже после их разгрома.
Если раньше Свенцицкий различал дурное насилие от доброго по целеполаганию насильника, то теперь он тот же критерий прилагает и к оценке войн.
«Самая роковая ошибка принципиально осуждающих войну заключается в том, что вопрос о войне сводят к выбору:
— или «убий» (это идущие на войну),
— или «не убий» (отказывающиеся от воинской повинности).
На самом же деле такой выбор совершенно не исчерпывает вопроса. Могут быть войны, при которых христианину приходится решать совсем другое, а именно вопрос: кого убить? Может быть положение, при котором выбирать приходится между двумя неизбежными убийствами. Так сказать, из двух зол выбирать меньшее. Противники войны спросят:
— Что же: воевать? Убивать?
Да, воевать, и если иначе нельзя победить — убивать. Потому что выбор неизбежен. Выбор не между «убий» и «не убий», а между «убий» злодейски нападающих большевиков и «убий» ни в чем неповинных мирных жителей, которые будут разстреляны из большевистских винтовок» (с. 13–15).
Для обоснования этого вывода о. Валентин использует пропагандистский прием:
«Представьте себе такой пример: полк солдат защищает мирных жителей от наступающих большевиков. И мирные жители и защищающие их солдаты прекрасно знают, что в случае победы большевиков почти все население будет уничтожено. Опыт прошлого делает это предположение абсолютно достоверным фактом. Разве солдаты, отказавшись защищать ни в чем невиновных людей и тем самым предавшие их на расправу большевиков, не явились бы участниками тех убийств, который были бы совершены чужими руками?»
Чита. Осень 1917 года. Солдаты Красной гвардии на улицах города. Точная дата съемки не установлена. Фото: репродукция ТАСС
В истории Гражданской войны (или хотя бы к лету в 1919 года, когда писал свою книгу Свенцицкий**) все же не было своей Хатыни, то есть случая тотального вырезания всех жителей какого-то населенного пункта, тем более столь крупного, что его защищал целый полк.
Теперь аксиология Свенцицкого меняется. Высшей ценностью теперь объявляется не личность отдельного человека, а победа:
«Мы делаем ошибку в отношении содержания заповеди «не убий», когда придаем ей столь безусловный характер — то тем более усугубляем эту ошибку, когда включаем в рамки этой заповеди и войну, т.е. понятие, существенно отличное от понятия «убийства». В убийстве всегда предполагается цель: «уничтожение человеческой личности». На войне целью является победа, а уничтожение жизни — далеко не всегда обязательное средство для достижения этой цели» (с. 10).
«Умыть руки и сказать — я люблю и того и другого одинаково — это значит впасть в такой догматизм, который граничит с самым безнадежным фарисейским лицемерием. Во-первых, такая одинаковая любовь фактически невозможна, но если бы и была возможна — остается еще, кроме любви, чувство справедливости — и оно должно было бы заставить сделать выбор в пользу невинной жертвы» (с. 16–17).
«Итак, при неизбежности выбора между двумя убийствами вопрос сводится к тому, кого считать в данном столкновении злодеем и кого невинною жертвой. Другими словами, вопрос переносится совсем в другую плоскость. Речь идет уже не о том: допустима или недопустима война во принципе, а канал именно война допустима. Здесь христианин стоит перед оценкой не самой войны, a тех целей, который она преследует. Отсюда ясно, что христианство допускает войну во имя тех задач, которые совпадают с христианскими идеалами. В несправедливой войне «нехристианским» является не самая война, а та несправедливость, во имя которой она ведется. И, напротив, война благословляется церковью только в той мере, в какой может быть благословлена ее конечная цель» (с. 18–10).
1920 год. Японские военные на Дальнем Востоке. Фото: Википедия
Поддержите
нашу работу!
Нажимая кнопку «Стать соучастником»,
я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
Если у вас есть вопросы, пишите [email protected] или звоните:
+7 (929) 612-03-68
Теперь для Свенцицкого цель оправдывает средства, даже если этим средством оказывается то, что он же ранее называл «бесконечное, т.е. абсолютное».
Ну у него хотя бы нет мысли, что убийство убийцы совершается для блага и спасения его же бессмертной души…
Зато появляется важная новелла:
«Мысль Христову можно передать так: Все, поднявшие меч против Правды — погибнут» (с. 26).
Вот это «ради Правды» открывает дверь для любого насилия. Ведь никто, кроме сказочных персонажей, не начинает войну «ради Кривды».
И эта Правда с большой буквы у о. Валентина вовсе не оказывается синонимом Христа и Бога. Это вполне земная и политическая категория:
«Добром должна быть признана и война, в зависимости от тех исторических причин, которые ее вызывают, и в зависимости от тех государственных целей, которые она преследует» (с. 31).
Свенцицкий понимает, что для таких целей и Христос нужен особый:
«Тот Христос, который изображается как «толстовец», отказывающийся от «воинской повинности», не «употребляющий мясного», распятый и затем, как все, даже очень хорошие умершие люди, — сгнивший, — это не наш, не христианский, не православный Христос! Наш Христос — Муж силы. Слова Его горят огнем негодования, когда он обличает. Они жгут совесть, когда Он говорит о грехах. Они воскрешают, когда Он одобряет нас, если история мира приведет нас к неизбежному столкновению с насильниками народа, мы подымем против них свой меч и впереди его понесем животворящий крест Господень!» (с. 34–35).
В этих строках о. Валентина уже слышен энергетический надрыв патриарха Кирилла, для которого нордический Христос — это синоним силы, энергии и победы.
Странно тут упоминание о Воскресении. Ведь именно вера в него и позволяет христианам не раствориться в актуальной политике и в чисто земной аксиологии. Даже убитый и всеми отверженный может воскреснуть и победить эсхатологически, с точки зрения финального Смысла Истории. И вот эту важнейшую итоговую победу и радость как раз можно потерять, сражаясь за чисто земные интересы, в том числе те, что объявлены государственными. Это смысл многочисленных иудейский и раннехристианских апокалипсисов: мы, сегодня бессильные и гонимые, даже умерев, все равно победим.
Но в концепции Свенцицкого есть очень важная ампутация: для православного богословия войны предыдущих столетий не было вопроса о различении войны справедливой от войны греховной.
Всякая война, мысль о которой Бог положил на сердце и ум нашего царя, есть война праведная и святая. Такая вера освобождает солдата и офицера от моральной оценки своих действий. «А если что не так — не наше дело: как говорится, «Родина велела!»
В условиях «многополярности» власти в России времен Гражданской войны Свенцицкий, конечно, уже не мог использовать этот аргумент.
И ему пришлось сделать шаг навстречу западному богословию, которое следовало более сложной теории блаженного Августина (как и Свенцицкий, он был свидетелем крушения своей империи).
Августин осуждает войны:
«время худое, бешенство войн» —согласно цитирует он Вергилия (О граде Божием, 3, 10). И он не согласен с говорящими, что «государство-де Римское не могло бы разрастись так широко и приобрести такую огромную славу, если бы не вело постоянных, непрерывно следовавших одна за другою войн? Нечего сказать, уважительная причина! Зачем же государству, чтобы стать великим, не иметь покоя? Разве в том, что касается тела человеческого, не лучше иметь средний рост в придачу к здоровью, чем достигнуть каких-либо гигантских размеров посредством постоянных мучений и по достижении не успокоиться, а подвергаться тем большим бедствиям, чем громаднее будут члены?»
Но: воины уже не виноваты (уже — в отличие от более ранней христианской позиции). Они в подчинении. «Воинам не воинство, а злоба мешает быть добрыми» (Milites non militia, sed malitia bonos esse non sinit. —Sermo. 302, 14 (PL. XXXVIII, col. 1391, 10). Солдаты должны воздерживаться от личных преступлений, но убийство по приказу не делает их грешниками.
Оборонительная война вызывает полное сочувствие Августина:
«римляне имели достаточное оправдание в том, что, когда на них нагло нападали враги, их вынуждала сопротивляться не жадность к славе, а необходимость охраны собственного благосостояния и свободы» (О граде Божием, 3, 10).
Подробнее список поводов к войне он дает толкованиях на Пятикнижие Моисеево:
справедлива война оборонительная, а также предпринятая, чтобы покарать злодеев, война ради восстановления и защиты частных прав, нарушенных или находящихся под угрозой (На Пятикнижие, 6, 10).
Всё. Список казус белли можно уже не расширять. Он и так уже беспределен. Тут уже есть и превентивные войны, и «ответные». Любую войну можно представить в пропаганде как «а они первые начали» и «мы возвращаем потерянное».
Как житель Рима мог проверить сообщение «Риминформбюро» о начале войны? Как он мог узнать, кто на самом деле первым перешел далекий лимес и в какую сторону?
Даже житель пограничной деревни, на которую напали, мог не знать, что эти действия варвары предприняли в ответ на вторжение римских легионов в их земли через переправу в 50 километрах ниже по течению. Тем более он не мог знать, что варвары нарушили договор по нужде — убегая от геноцида, что им на их родине устроила Орда, пришедшая откуда-то с Южного Урала.
Возможность услышать обе стороны, их аргументы и их «правды» появилась только у историков, изучающих позавчерашние войны. И у нашего информационно вооруженного поколения.
Фото: Михаил Терещенко / ТАСС
Но и способность современника различить «справедливо-оборонительную» войну от «агрессивно-беззаконной» тоже не стоит преувеличивать. Отдельному человеку трудно устоять перед огромной многоустой госпропагандой и просто информационным шумом.
И тут возвращаемся к тезису о. Валентина о том, что «моральное значение войны определяется тем, во имя чего стремятся к победе». А если выяснится, что благородные цели и мотивы войны, заявленные в декларации, не соответствует реальным замыслам царя? Например, окажется, что «маленькая и победоносная война» была им развязана не ради «освобождения братушек», а ради подавления оппозиции внутри своей страны? Не выйдет ли, что, помимо греха убийства солдат, он окажется виновен еще и в грехе нерассудительности?
А сам солдат — точно ли он всегда идет в бой из высших соображений, «за веру, царя и отечество»? А если «за ипотеку»? А если «чтобы отомстить за Пашку»? А если «чтобы не быть расстрелянным за уклонение от призыва»? А если «все пошли, и я пошел»? Массовые армии состоят из очень разных людей с очень разными мотивами. Чей мотив принять за главный и достаточный для оправдания всех?
Так что любое допущение о том, будто есть условия, при которых война может быть благом, превращает богословие пацифизма в прах, а учение о «справедливых войнах» — в орудие пропаганды… Далее можно говорить лишь о «правилах войны».
* Власти РФ считают «иноагентом».
** Весной 1920 года произошла «Николаевская баня»: опустошение Николаевска-на-Амуре бандитами, отколовшимися от красных партизан. В городе тогда насчитывалось 6 тыс. русских жителей, 2,5 тыс. китайцев и корейцев. Защищала его рота японских солдат. Из 1165 жилых зданий уцелело только 35. Город фактически пришлось отстраивать с нуля. Но и это не было вырезанием всего населения. Город был разрушен партизанами при их уходе, чтобы он не стал японской базой. Их командир Тряпицын был расстрелян уже в июле 1920 года. Советская пропаганда не героизировала его ни тогда, ни после. См. Шамбаров В. «Муркина республика», 8 марта 2015 г.).
Поддержите
нашу работу!
Нажимая кнопку «Стать соучастником»,
я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
Если у вас есть вопросы, пишите [email protected] или звоните:
+7 (929) 612-03-68
