За последние три года вышло немало книг о России — с претензией на экспертность и без нее. Но книга Осне — взгляд не со стороны, а изнутри. Хоть и на другом языке. Язык, чтоб рассказать о чудовищном с любовью, пришлось изобретать новый. Слова ufred в норвежском языке нет. Есть fred — мир, покой. И есть приставка отрицания U — получился не-мир. Не война, не СВО, а отсутствие мира. Не только в сводках новостей. Эта книга о разорванной стране и о людях, которые пытаются сшить заново собственную жизнь. А она рвется на глазах, как рвется и ткань воспоминаний Осне о месте, которое она так хорошо знала и любила, а теперь не может узнать.

Я не могу написать рецензию, я один из персонажей. Осне за год с перерывами, проведенный в России, не раз была в нашей редакции. Вместе мы даже предприняли странное путешествие в «глубинку», где монахи дарили ей пряники, а либеральный депутат отчитывалась, как собирает на дроны для ВС РФ. Но я постараюсь рассказать о книге честно. Как она честно рассказывает о моей стране.

— Я выбрала обложку, смотри — это фото я сделала в Сибири, это кухня одного дедушки, красиво, правда? — обложка и правда наивно-радостная, какой может быть оклеенная цветастой клеенкой стариковская кухня. Только дочитав книгу до конца, я узнаю, что это кухня родного дедушки Андрея Медведева, беглого вагнеровца, интервью с которым Осне писала в Осло — а потом встретилась со всеми его родственниками, которых смогла разыскать под Томском.

Чтоб понять, зачем он вначале завербовался в наемники, а затем бежал в Норвегию, где, кажется, делает все, чтобы быть депортированным, она поехала туда, где он рос. Где его бил отец, где трактор темным вечером случайно задавил мать, где его сестра живет в интернате, потому что в приемной семье тоже били, где стоит родной дом с провалившимся полом. Из этого дома, отогнув гвозди на заколоченной двери, она привезет Андрею его школьные грамоты и костюм эльфа. Эльфа он не вспомнит, а грамоты будет показывать своей норвежской девушке. Той самой, которая, попав в больницу с синяками, начнет уверять, что Медведев ее не бил, вовсе нет, это просто такая любовь. Мать Андрея тоже не жаловалась на побои.

Осне найдет и отца Медведева, человека с одним зубом, вышедшего к ней из тайги. Тот скажет, что Андрею с ним повезло — хоть какой-то да отец, ведь у Медведева-старшего отца не было вовсе. И добавит: «Да, я жестокий. Я бил его по доброте душевной. Я просто не хотел, чтоб он оказался в тюрьме. Но потом случилось именно то, чего я не хотел».

Осне не пишет, как относится к наемничеству Андрея или побегу, или его конфликтам с норвежской полицией, или к тому, что он пьяный названивает ей днем и ночью, пока она в России. Это не повесть, это расследование. Она хочет понять причины. «Алексей никогда не навещал Андрея в детском доме. По его словам, он не знал, куда отправили сына. Они жили в получасе езды друг от друга».

Нет, не чернуха, книжка светла, как ее нарядная обложка. Любимый, кажется, эпизод самой Осне: в деревне она останавливается у тетки Медведева Алии, они ходят в баню, пьют брагу, якобы «полезную для здоровья», пробуют местное разливное пиво, курят без всякого желания, болтают. Встречают похмельное утро. «Окно выходило на огород. Повсюду кочаны капусты. Вряд ли в мире найдется кухня, где используется больше капусты, чем эта. Конечно, Алия нуждалась в личной плантации. На грядках был порядок. Нижние листья были удалены, так что головки стояли на стеблях, как лысые светло-зеленые марсиане с тонкими шеями».

А когда соседка на улице спросит, с кем это Алия гуляет, та ответит небрежно: «Подруга из города приехала». И получит ужасно насмешившую Осне возмущенную реплику в ответ: «Откуда это у тебя подруга в городе?!»

— Почему Россия? На разных войнах ты работала на линии фронта — в Афганистане, в Ираке, в Чечне. Но почему ты сейчас поехала не в Украину, а в Россию? — мы сидим на крыльце Дома литераторов в Осло. Только что UFRED показали там на слайде презентации о пророссийской дезинформации в Норвегии. Осне яростно ответила. Она спрашивает, хорошо ли выглядела во время этого незапланированного выступления, мы смеемся. Непривычно: поменялись ролями — до этого на каждой встрече вопросы «на диктофон» задавала она. Мы возвращаемся к началу.

— Когда началась [***], я работала над другой книгой, об Афганистане. Я была в Норвегии, каталась на лыжах с семьей, это были зимние каникулы, и я подумывала закончить книгу об Афганистане и поехать в Украину. Если бы у меня тогда были свободны руки, я бы, наверное, так и сделала. Но я закончила книгу только осенью 2022 года, когда об Украине уже писали все, там было полно иностранных журналистов.

«Я бродила по замерзшим каналам, где льдины были похожи на битый фарфор. Где-то бушевала война, но не здесь, на Невском проспекте. Где-то солдат истекал кровью в окопе, но не здесь». Она надела пальто, «которое когда-то что-то для нее значило». Она пошла по старым адресам, чтоб не узнать людей из прошлого. Прошлое было счастливым.

— Мы в Петербурге тогда жили очень русской жизнью, потому что мне повезло, я встретила девушку, она на самом деле была эстонкой, она изучала норвежский, и она сказала: мы живем в общежитии, и у нас есть свободная кровать. Иностранцам не положено, но вы знаете, как это бывало: внизу сидит бабушка, которая никогда не задает никаких вопросов. Девушки изучали языки, а я просто становились частью тамошней жизни, стояла в очередях или не стояла в очередях, а просто жила.

Норвежская студентка слушала в МГУ курс политологии, пока не оказалась на интервью с Хасбулатовым. Ее представили как журналиста. Только тогда он согласился говорить. А Осне пришлось начинать писать. Потом будет Чечня — она просто зашла в здание Минобороны с пресс-картой крошечной норвежской газеты и сказала: «Мне надо на войну». Человек без имени дал ей квадратик серой бумаги, на котором было написано: «17 часов, Домодедово». Ее посадили в транспортник — и у маленькой газеты появился фронтовой корреспондент.

— Любовь к России была юношеской, мы бродили в поисках русской души и были очень молоды. Но первая чеченская война изменила для меня все, это была моя первая война, первый раз, когда я видела трупы и жестокость. И после той поездки в 1995 году я вышла из самолета в Москве, посмотрела на людей и подумала: «Кто эти русские, которым все равно?!» Но я не думаю, что хорошая журналистика рождается из слишком большого количества эмоций. Самым важным останется любопытство и понимание того, что происходит. Для этого понимания я ничего не читаю, за исключением, конечно, Telegram, я пытаюсь все выяснить сама. Я довольно нейтральна во всех своих репортажах, включая мою книгу о Брейвике. Люди спрашивают: «Как тебе удалось описать его нейтрально, не как монстра или урода?..»

Ничего не осталось от романтической любви, от России 90-х. Она констатирует:

— Если в России и происходили перемены, то только к худшему. Разбитые мечты, уничтоженные возможности, разбитые вдребезги надежды. Я помню 90-е такими, какими ты их помнишь, я тоже была молода, я помню это как большую вечеринку. Мои ровесники — нам было по 20 лет — чувствовали, что жизнь начинается, все было возможно, люди говорили свободно, была жажда чего-то прекрасного.

У кого-то жизнь начиналась, у кого-то рухнула. Это тоже есть в книге: «В 90-х я снимала комнату у безработной семьи у Белорусского вокзала. Однажды муж взял 500 долларов в кредит, чтобы инвестировать в образование. «Какого рода?» — спросила я. «Астрология и экономика», — сказал он. Звезды должны были помочь ему разбогатеть. Этот человек был на 20 лет старше меня. Его страна была разрушена. Всю жизнь ему лгали. Что я должна была ему сказать?»

И все же она любит Россию 90-х, и я слышу то, что чувствую сама, вспоминая их, — риск и свобода. Было жутко, но не так, как сейчас.

Сейчас жутко ей было несколько раз: в томском отеле, где был отравлен Навальный, она даже баррикадирует дверь, повинуясь сковывающему ужасу, заметив странного человека в коридоре. Там же пугается случайных знакомых, настаивающих на общении.

А еще, думаю,

Тогда был написан мой любимый кусок: «Часы тикали. Проходили дни. Я бродила на холоде. Однажды горки для катания оказались закрыты. Кто-то упал и разбил лицо? Я искала кровь на льду. Нет, все было таким же блестящим, как и раньше, прозрачный лед на фоне белого снега. Перед лестницей была натянута лента. Простая лента. Родители с санками, разочаровывая своих детей, указывали на нее. Я прокралась за ограничительную ленту, поднялась по лестнице и соскользнула вниз. Люди смотрели на меня с изумлением. Прежде чем отвернуться. «Мы этого не видели, мы не хотим иметь с этим ничего общего. Что за бессмысленная прихоть — нарушать правила?».

Старые друзья в книге анонимны, хотя «ничего такого не делают», лишь слегка критикуют власть. Но у них, кажется, все хорошо. Они принадлежат культурной элите. Одна из них объясняет: «Мы следили за словами, выражениями, словосочетаниями, даже мыслями. Это происходило мало-помалу, очень медленно. Тихо. Равномерно. Они переформатировали нас. Они не сразу раздавливают вашу стопу, они немного выворачивают ее, так, что вы ничего не замечаете. Затем еще немного. В конце концов это действительно больно. Тогда ты понимаешь, что не можешь встать».

Осне говорит: на обложке не зря кухня. Разговоры на кухнях снова вернулись:

— Я думаю, что людей не волнуют цифры потерь в Украине или какие-то другие, потому что люди просто заботятся о себе, о своих маленьких деньгах, о своей маленькой жизни, и люди понимают, что они не могли быть вовлечены в политику, они не могут повлиять на что-то, они просто боятся. Они мечтают, что все останется, как сейчас, ничего не изменится, потому что все перемены всегда к худшему.

Беглец Медведев появился в книге случайно — его адвокат оказался однокурсником Сейерстад. Но солдат там не один. Есть и другой — беглый россиянин, сражающийся на стороне Украины. «Лучший солдат — это тот, по кому никто не будет скучать», — говорит сирота Медведев. Он рассказывает, как после первой украинской кампании 2015 года подрабатывал «титушкой» на митингах протеста. А потом — как снова сидел в окопе: «Андрею показалось, что у него треснул череп. Лица были похожи на застывший навоз, одежда в крови. Пока они держатся, они должны убивать. Потому что президент когда-то решил, что русские и украинцы один народ».

Кроме одной пары. Иван да Марья: самая русская на свете семья. Традиционная вполне. Любили друг друга. Хотели кучу детей.

Ивана забрали по мобилизации, но он медик, поэтому не убивал — спасал. Мария решила спасти его самого и основала движение за возвращение мобилизованных. Теперь она «иноагент», поэтому ее уволили с работы. Она вяжет одежду для кукол «Барби» и продает на «Авито».

«Летом они получили груз-200, который пролежал с весны. Трупы были полны червей, длинных жирных червей, белых, как скорлупа. Он копался в вонючей куче того, что когда-то было живым. Может быть, найдет медальон. Номер человека».

Иван не выдержал. Теперь Марья каждый день ездит к нему в психушку.

До мобилизации они успели сделать ЭКО. Родилась девочка. Были еще будущие эмбрионы. Их отложили, думали: вот вернется Ваня — и тогда.

Ваня вернулся.