Все случилось в декабре 2021 года. В конце. Тогда добивали «Мемориал». Добивали, само собой, через суд, наш российский суд, бессмысленный и беспощадный. Приплетя в кучу всё и вся — от нарушений требований к «иноагентам» до чуть ли не аморалки в виде нарушений детской конвенции, — в конце концов ликвидировали. Все психически нормальные на тот момент люди в стране были придавлены столь хладнокровной расправой. Кто-то запустил флешмоб: вбивать в поисковую электронную базу «Мемориала» репрессированных свою фамилию, находить однофамильцев, рассказывать об этом в соцсетях и тем самым публично выражать солидарность как с жертвами репрессий, так и с уничтоженной организацией.

Помню, мои руки тогда машинально, на автомате открыли эту электронную базу, я вбила фамилию Челищев/а. И…

Стоп. Я тогда не знала. Ровным счетом ничего.

В общем, высыпалось Челищевых пять.

Один из них зацепил мой взгляд. Местом рождения. Михаил Григорьевич, 1918 г.р., из деревни Михеево Калужской губернии. Откуда родом мои родные по отцу.

Прошлась глазами дальше.

«Беспартийный; красноармеец 9 ОДБ. Приговор: Военный трибунал войск НКВД Горьковской обл. 29 августа 1941 г., обв.: по ст. 58-10 ч. 2 УК РСФСР, к 10 годам ИТЛ с посл. поражением в правах на три года».

Скинула скриншот этих строк из базы папе.

«А это мой двоюродный дед, — ответил он. — Младший брат родного деда Григория. Очуметь, оказывается, он был репрессирован… Я только знал, что его звали Михаил, а про судьбу — ничего… Очуметь».

Так и познакомились мы с дедом и прадедом Михаилом Челищевым. О котором никто никогда в семье ничего не рассказывал. Словно и не было его. Словно стерли. Ластиком.

Молчание в семьях, члены которых подверглись репрессиям, — одна из не до конца исследованных и не отрефлексированных должным образом тем. А молчали в советское время почти все. Ради себя, ради детей, внуков.

Высидел ли прадед все 10 лет в лагере или погиб там? Этот вопрос нам с папой уже некому было задать. Дед Григорий, старший брат Михаила, родной папин дед по матери, умер в год папиного рождения. Папе могла что-то рассказать про двоюродного деда мама, родная племянница репрессированного, моя бабушка (и полная тезка) Вера Челищева, сотрудница газеты «Труд». Но она отчего-то сыну тоже ничего не рассказывала, даже когда он стал взрослым. Бабушка умерла до моего рождения. Я не успела ни о чем ее расспросить…

Иных родственников уже тоже не было. Информации у нас папой про дальнейшую судьбу осужденного Михаила Челищева было ноль. Но оставались архивы.

Правда, наступивший вслед за уничтожением «Мемориала» 2022 год, мягко говоря, отвлек от мыслей о дальнейших поисках. Не до того как-то было. Круговорот событий, начавшийся 24 февраля 2022 года, привел мозг в состояние затмения. Современные судьбы ломались с такой реактивной скоростью, что настоящее стало отчетливо напоминать прошлое. Вместо резиновой 58-й («антисоветская агитация и пропаганда», по которой судили прадеда) появились резиновые статьи о «фейках», «дискредитации армии» и т.д. Отчасти стало понятно, почему за два месяца до события уничтожили «Мемориал». А чтоб не напоминал и не проводил параллели. Между тем в геометрической прогрессии начал расти рейтинг у Сталина. А бюсты отца-победителя стали как грибы после дождя появляться в российских городах и весях.

Сталин, Сталин, Сталин… То, что мой прадед говорил о его политике вслух, я узнаю только в 2025 году. Когда наконец обнаружу материалы уголовного дела в отношении Михаила Челищева, 22 лет от роду, репрессированного за слова и бесследно исчезнувшего из семейных архивов и из жизни тоже.

Итак. Что у меня было на момент начала поисков? Короткие сухие строчки из открытых источников (в первую очередь — из Книги памяти Калужской области, спасибо ей).

— Уфф, — вдыхала я каждый раз, читая эти строчки. Не было приставки «без права переписки». Как известно, «10 лет без права переписки» означало одно — расстрел.

Выбора не оставалось. Надо было обращаться в ФСБ. И сейчас я, наверное, развенчаю миф о том, что ФСБ вообще не раскрывает архивы. Раскрывает. Родным. Во всяком случае, пока. С исследователями и историками уже, увы, хуже.

Отвечаю за себя, как я добивалась открытия архива в 2025 году. Распишу процедуру поподробней — для чайников. Еще полгода назад я тоже была им.

Раздел «Электронная приемная Феде­ральной службы безопасности» предоставлял моим глазам богатый выбор, от которого поначалу даже закружилась голова. Проигнорировав опции «Направить анонимно значимую информацию для оперативных под­разделений через защищенное соединение» (какое именно, я так и не поняла) и «Прием на службу в ФСБ России», я выбрала третью — «Направить запрос о предоставлении архивной информации». После чего мне был предложен новый выбор: что я, собственно, хочу найти конкретно? Информацию о тех, кто был в плену, концлагерях или на оккупированных территориях? Информацию о том, кто из гражданских работал в НКВД и ВЧК ОГПУ или кто там служил? Вконец растерянная обилием вариантов, я все-таки нашла то, что мне нужно, а именно — «Запрос о предоставлении архивной информации по вопросам применения репрессии и реабилитации жертв политических репрессий по уголовным делам производства органов государственной безопасности (ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ СССР, МСБ-АФБ-МБВД-МБ-ФСК-ФСБ России)».

Написала четко, кого ищу, что знаю и что хочу узнать. Приложила документы, подтверждающие родство.

Центральный архив ФСБ России ответил мне в течение месяца. Сообщил, что архивное уголовное дело под номером П‑16679 в отношении Челищева Михаила Григорьевича 1918 года рождения находится в управлении ФСБ России по Калужской области, куда «вам и следует обратиться».

Я прыгала от счастья. Мне сообщили номер дела! Целый номер! Дела! И место, где оно хранится. Прадед, о котором никогда не говорили в семье, переставал быть для меня чем-то абстрактным. У него был номер, благодаря которому я могла распутывать клубок семейного и государственного молчания дальше…

Калужское управление ФСБ (туда я тоже писала через электронную приемную основного сайта ведомства) ответило мне спустя два месяца. Ответило односложно, сухо, словно не привыкло к таким запросам. Дело не прислало, но рассказало мне коротко биографию прадеда:

«Из села Михеево Детчинского района Калужской области. Из крестьян-середняков, образование — четыре класса, беспартийный. Пятый сын в семье. С 1939 года служил в Красной армии в 20-м стрелковом полку города Витебска. В марте 1941 года судим за дезертирство и приговорен к пяти годам дисциплинарного батальона (9-го отдельного дисциплинарного батальона, село Абабково Павловского района Горьковской (ныне Нижегородской) области).

Арестован 16 июня 1941 года УНКВД по Горьковской области на основании ст. 58–10 ч. 2. УК РСФСР (дословно: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступ­лений, а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания»). Военным трибуналом войск НКВД Горьковской области 29 августа 1941 года приговорен к лишению свободы на 10 лет с отбыванием в ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь), с поражением его в правах на три года и конфискацией лично ему принадлежащего имущества.

Реабилитирован 18 октября 1991 года прокуратурой».

Папа — как внук — написал, что хочет ознакомиться с материалами дела лично.

Ему ответили, что он может это сделать. Мы снова прыгали от счастья.

И через две недели рано утром, сев на электричку «Москва — Калуга», мой папа отправился в путь.

— Скажи, ты волновался? — спрашивала я его потом.

— Если честно, сначала да. Я проезжал знакомые с детства места с таким щемящим чувством… Видел из окна станцию Суходрев, где бывал у бабушки, потом вышел в самой Калуге, которую тоже видел только в детстве… Провинциальный небольшой городишко, сохранившиеся купеческие дома стоят вперемешку с хрущевками… Здание УФСБ на улице Ленина — сталинка в стиле ампир. Чем-то похожа на нашу Лубянку в Москве, но в миниатюре. Дубовые двери, красивые ручки. Все солидно. Я зашел в предбанник, нажал на кнопку звонка. Сказал, куда и зачем. «К вам выйдут. Ждите». Вскоре вышла Мария Сергеевна, молодая такая, знаешь, приятная дама. В руках у нее была папка. Я как старьевщик со стажем сразу узнал знакомый дизайн, через меня проходят разного толка старые документы и такие вот папки с надписями «Хранить вечно». Вот и на этой папке была такая надпись… До меня в тот миг дошло, что эта папка касается не какого-то чужого человека, а моего деда, понимаешь?.. Мария Сергеевна проводила меня в кабинет. Положила папку на письменный стол и пригласила садиться и знакомиться. Сама села сбоку. Сказала, чтобы я не стеснялся и задавал вопросы, если они возникнут по ходу ознакомления. Снимать документы, естественно, не разрешалось, только конспектировать. Ну я достал ручку и тетрадь.

— Ну у тебя руки дрожали?

— Нет. У меня появился безумный интерес. Я ведь обожаю именно копаться в старых документах, изучать, рассматривать их… Я сумасшедший в этом плане. И тут такой адреналин двойной: это не просто старый документ по чью-то несчастную душу, а старая бумага, касающаяся моего деда, про которого я ничего-ничего не знал… Ну, в общем, когда Мария Сергеевна допустила меня к той папке на столе, я понял, что приехал не зря.

Навсегда запомню момент, когда я нащупал в деле конвертик, открыл, а внутри лежало три фотографии деда. В анфас и профиль… И отпечатки пальцев — дактилоскопия. Знаешь, я посмотрел на фото… Этот Михаил Григорьевич очень похож на меня. Мое лицо в молодости. Такой молодой парень, стриженый ежик, я таким был. Только он на фото в гимнастерке…

Что стало известно из материалов дела. У прадеда, 22-летнего парня, был затяжной конфликт с командованием и не только. Показания на него дали четыре свидетеля. Показания о том, что он страшный антисоветчик. 58-я — сегодня как дело о «фейках» — тоже была до неприличия удобной статьей для сведения счетов.

Папа категорически не хочет называть имена доносчиков — «ну их же потомки могут быть приличными людьми!». Я не спорю. Один — студент из Саратова, с неоконченным высшим. Другие — работяги. Следователь, сержант госбезопасности Горьковского НКВД, в протоколе допроса написал с их слов, что с Челищевым М. Г. они конфликтов до этого не имели.

Папа: «Меня эта фраза резанула, следователь как бы давал понять, что они как советские граждане просто из чувства долга, а не какой-либо неприязни доносят на человека, о чем он говорил в частных разговорах».

Что конкретно говорили свидетели на допросе?

Что «Челищев М.Г. проявлял недовольство условиями дисбата».

Осуждал приказ Народного комиссариата обороны СССР об уменьшении пайки хлеба.

Говорил, что «красноармейцы ходят в рванине! И чтоб не стыдно — в шинелях в жару!».

Утверждал, что марксизм-ленинизм — «шарлатанство».

Восхвалял Бухарина, который «предлагал хорошую жизнь».

Утверждал, что «народ присоединенных республик недоволен советской властью».

Ремарка от внука, моего папы, из 2025 года: «До попадания в дисциплинарный батальон дед с 1939 года служил в Беларуси. Видимо, общался с местными крестьянами присоединенной к СССР Западной Беларуси. Откуда у него, 22-летнего парня, тогда эти сведения?

Крестьянский сын, он не мог не общаться с местными крестьянами. А они — и это известно — жаловались, что до объединения с СССР жили лучше.

То есть я не исключаю, что он действительно вел такие разговоры. Но он не признал их на допросе. Даже если он и говорил так — по сути, это же правда было?»

Еще из показаний свидетелей: «Вел себя грубо с командирами». «Отказывался носить [по требованию командира] дрова и мешки с песком». Настаивал, что его специальность в дисбате — контролер технического состояния автотранспортных средств, что «все солдаты и так доходяги», что солдатам урезали пайку.

За эти слова прадеда посадили на гаупт­вахту.

На гауптвахте он «отказался от предложения командира подписаться на государственный займ третьей пятилетки». Как следует из показаний свидетелей, отказался в грубой форме.

Ремарка от внука осужденного из 2025 года: «На допросе дед это признал. «В грубой форме» — я понял, что именно имелось в виду и как дед командиру отказал. Он просто его послал. И очевидно, матом. Я понял отношение деда к этим государственным займам. Эта вещь была добровольно-принудительная. Зарплату порой в виде облигаций выдавали. В газетах все это подавали под большой толщей вранья — что займы придуманы исключительно в интересах народа.

А эмоций сдержать он не мог. Молодой, вспыльчивый, эмоциональный…»

Вернемся к показаниям свидетелей. С их слов, в частных разговорах Михаил Челищев «говорил о якобы слабой мощности Красной армии».

Вопрос от правнучки из 2025 года — свидетелям и следователю: а что, армия была сильно мощная на момент 1941 года, после того как в 1937–1938 годах был ист­реблен практически весь командный состав РККА?

Еще со слов свидетелей. Якобы Михаил Челищев симпатизировал Германии, утвер­ждал (еще до нападения на Советский Союз), что «купленный в СССР бензин немцы оставляют на границе», что немецкие солдаты «хорошо питаются и одева­ются».

Ну и частая формулировка в обвинении тех, кого в войну сажали по доносам: «Восхвалял фашистский строй и Гитлера!»

Конкретных восхвалений не приводилось.

Ничего, кроме грубых пререканий с командиром (отказ носить дрова и мешки с песком), 22-летний Михаил Челищев на допросах не признал. Итог: 10 лет с конфискацией имущества и три года поражения в правах.

— Знаешь, что меня поразило? — сказал мне после озна­комления с делом папа. — То, что следователь очень формально вел допросы деда. «Озвучивали ли вы такие высказывания?» Ответ: «Нет, не озвучивал». И так далее: «Не говорил», «не говорил». И следователь писал: «Не признал», «не признал», «не признал». Один из допросов начался ночью.

Но больше на меня произвело впечатление то, что половина папки с материалами дела занимает переписка следствия по поводу поиска имущества, которое нужно было у 22-летнего парня конфисковать по приговору суда. Какое у него могло быть имущество? Крестьянин-середняк. У него при аресте обыск производили в красноармейском общежитии в Горьком. Ничего не нашли. Из вещей были лишь старые кальсоны. Рванина, нищета! А они искали, что у него конфисковать. Изначально ясно, что нечего. Но они все равно этим занимались… Поощрения, наверное, за это были. Меня так поразила эта кипучая переписка по поводу имущества! При этом уже шла война. Из Горького они отправляли запрос в Детчино (Калужская область), где он родился. А Детчино было в тот момент под немецкой оккупацией, оттуда пришел ответ, что не могут им сказать ничего про имущество, не до этого. Еще следственная бригада приходила с обыском в коммуналку на Софийскую набережную в Москве, где жили перебравшиеся из деревни родители Михаила, мои прабабка и прадед. Прабабка устроилась в столице уборщицей, прадед — охранником. У них тоже ничего не нашли из имущества их младшего сына.

Я, читая этот огромный массив переписки про имущество, думал: идет война, а столько дармоедов занимаются тем, что пишут эти бумажки и ходят по квартирам из-за какого-то высказывания 22-летнего солдата. И именно это и есть их работа, вместо того чтобы на фронте быть. И потом эти сотрудники НКВД ведь становились ветеранами войны.

Перед уходом папы из управления ФСБ с него взяли подписку о том, что он обязуется не мстить потомкам лжесвидетелей. Подписка на готовом бланке. От папы нужны были только число и подпись.

Я живо представила себе картину, как мой 63-летний папа начинает мстить четверым (именно столько донесло на прадеда) уже покойным гражданам, которые оклеветали 22-летнего парня-солдата, в результате чего того осудили на 10 лет ИТЛ. Вот папа выкапывает могилы по ночам, а вот угрожает по телефону потомкам…

А потом я подумала, что бланки такие были уместны прямо начиная с 1956 года, то есть после развенчания культа личности и волны реабилитаций. Думаю, немало детей хотели отомстить за расстрелянных отцов и посаженных матерей. Доносчики еще здравствовали…

Сложная тема, конечно. С полутонами, что называется.

Но мне кажется, только люди с нездоровой психикой будут мстить потомкам. Хотя такие сумасшедшие, наверное, тоже есть.

Видимо, форма — бланк подписки, что не будешь мстить, — так и осталась до сегодняшнего дня. С другой стороны, ФСБ тоже понять можно (что я пишу?!): ну оно по вашей просьбе дает вам почитать не только архивное дело, но и раскрывает персональные данные доносчиков (фамилии и имена). Как бы несет ответственность. Да, поэтому просит не устраивать самосуд над ними и над их внуками-правнуками.

«Мы же не будем им мстить, правильно? — все спрашивал меня папа, хотя сразу же расписался в подписке. И сам отвечал: — Конечно, нет. О чем речь? О том, что мы сейчас разыщем их и плюнем в лицо за их дедов и прадедов? Они могут быть приличными людьми. Могут, скорее всего, и не знать ничего о том, что их родные лжесвидетелями выступали. Правильно ведь, да?»

Конечно, да. Наша цель была одна: понять, открыты ли архивы для родных (открыты); и понять, ЗА ЧТО посадили деда (ни за что) и ГДЕ и КОГДА оборвалась его жизнь.

А вот с этим проблема. Где отбывал наказание прадед, мы пока так и не узнали. Как и его дату смерти. В деле, с которым ознакомился папа, этой информации нет.

Я писала во ФСИН, я писала в Инфор­мационные центры МВД (централь­ные и региональные), я писала в Росархив, я писала в военный российский архив… Нет, не отфутболивали. Просто отвечали, что у них информации о дате и месте смерти Челищева М.Г. нет. Вежливо пытались помочь, подсказывали, куда писать еще. Я писала — и снова: «Информации не значится». Но опять попытки помочь и советы, куда можно обратиться еще. Я благодарна этим милым и добросовестным профессионалам-архивистам из госучреждений.

Единственное, что у нас есть, — это дата реабилитации Михаила Челищева — 18 октября 1991 года. Реабилитировавшая его прокуратура подтвердила липовость дела и ложь свидетельских показаний.

— Когда ты закончил изучать дело, что с тобой было? — спросила я еще папу.

— Знаешь, мне было хорошо на душе. Мне было очень приятно. Я успокоился. Словно на машине времени прокатился в прошлое. У меня до этого были такие мечты, знаешь, что изобретут машину времени и я повидаюсь с родственниками. Мне не хотелось куда-то далеко на машине улетать — в XVIII или XIX век, нет. Только исключительно в XX. Увидеть маму, папу, бабушек, дедов, но не признаваться им, что я — это я, походить-погулять, посмотреть на их жизнь, как в кино, — на 20-е, 30-е годы. У меня такие мечты периодически возникают. И знакомясь с делом деда Михаила, я как бы отчасти эти мечты воплотил, понимаешь? Я окунулся в ту эпоху. Я никогда не видел его фотографии. А тут увидел, понимаешь?.. И еще. Я очень пожалел, что не расспросил о многом моих близких и дальних родственников, их друзей и знакомых, когда все они еще были живы. Понимаешь?

Понимаю. Прекрасно.

Нет. Мне было важно знать, как он ЖИЛ, этот 22-летний парень, что он ЛЮБИЛ, кого, какие у него были планы на жизнь, мечты, что он реально думал, о чем реально говорил и не говорил… И мне, человеку непосвященному, который сам не был в ГУЛАГе и который вообще не в состоя­нии представить себе истинную картину той лагерной жизни, мне важно знать, ЧТО с ним там происходило, как к нему там относились, на каких работах он работал, что с ним там в итоге случилось, при каких обстоятельствах он умер/погиб, а может, был убит…

И еще. Мне очень хотелось разрушить эту стену молчания вокруг фигуры репрессированного родственника в нашей семье. Хотелось, чтобы его фотография — молодого, с прической под ежик, в гимнастерке — была в нашем старом семейном альбоме. Сейчас папа пытается получить копию этой его фотографии из уголовного дела. Не так-то это просто, увы…

Мои поиски даты, места и обстоятельств гибели прадеда не заканчиваются. Я их продолжу в 2026 году.

Светлая память всем невинно осужденным. И ничего не забыть.