Но Галина Прокопьевна не слышит. Она опустила голову и читает псалтирь себе под нос. Замирает. Мне кажется, что засыпает. Но она снова поднимает голову и, как будто никакой паузы и не было, продолжает:

— Так что я не особенно верующая, не молюсь, поклоны в церкви не ломаю, но я вот пока на работу бегу, смотрю — какая красота-то кругом, как мы хорошо стали жить! И радуюсь и благодарна судьбе, что так сложилася моя жизнь. А размышлять мне некогда и так всегда было: на работу, с работы, курам насыпать, свинье, пока свинью держала, дать, дров принести. Хорошо теперь вода в доме, а так ить и на реку надо было сбегать… Ну и потом зимой можно к вечеру полениться у телевизора, а летом-то допоздна грядки, огород: все прополоть, удобрить. Гена мне помогал, теперь Виталька будет… Ох, как же мне Генка тем летом лопату починил! Я же вот на полную ставку дворником устроилась: и деньги пригодятся, и работа такая, физическая, подъемная. Меня в сельсовет на ставку, говорю вот, взяли. Нас трое, все пенсионерки! И платят нам за счет самоуправления, а эта вся экипировка — кто во что горазд, это мы сами: и валенки, и тулуп, и метелки, и вот лопата…

Так что я говорю? У меня от лопаты черенок отломался, я к Геннадию — внучек, выручай. А у него руки золотые, золотые! Черенок сам вырезал, отполировал… Говорит: гладкий, бабуль, ни в жизнь не занозишься. И то правда: я столько снега этой лопатой в зиму перекидала. Нарадоваться не могла, все Генку благодарила… Ну мысленно. Его в октябре под мобилизацию забрали… А теперь — вот. Только Виталька у нас и остался.

Она гладит коричневой в шариках набухших суставов рукой страницу псалтиря. Глубоко прерывисто вздыхает. Складывает на псалтире руки одну на другую. Я смотрю на них. Большие, раздавленные многолетней работой руки: вросшая в кожу земляная каемка под ногтями, пальцы враскоряку, большой на левой руке выгнулся вверх и вместо ногтя желтый нарост, безымянный на правой — туго перехвачен толстым серебряным обручальным кольцом, которое, кажется, снять можно теперь только вместе с пальцем. Вместе с жизнью.

— Тяжелая жизнь у вас?

— А я бы не сказала, что тяжелая. Это привычка. Кто мало шевелится, ленится жить, как вот есть тут у нас по соседству Алевтина одна: она как вышла на пенсию в 50 лет, так больше ничего, не шевелилась. Стала толстая, во-первых, а во-вторых, — еле-еле переступает ногами. Ей до магазина не дойти. А я палки в руки и шагаю, а мне на 34 годка-то побольше… Я родилась в 1940-м году, у нас маленькое село было недалеко от заимки. Родители мои простые крестьяне. Мать неграмотная, одного класса не кончала, свою фамилию кое-как царапала. А отец кончил церковно-приходскую школу и считался очень по тому времени грамотным мужиком. Они нас тянули-тянули и вытянули, но не одни, с государством совместно, конечно. Ты только представь: нас у отца с матерью было пятеро, все выжили — это, во-первых, а во-вторых у всех у нас высшее образование! Невероятно!

Ох, как мы за него боролись, это не то, как сейчас я слышала в семьях и с бубном, и с гармонью скачут родители перед своими отпрысками: выучись, детка, дам тебе конфетку. Мы знали, что нужны своей стране образованными, иначе никак! Начальная школа у нас была в трех километрах от дома, а с пятого класса — пятнадцать километров надо было до школы добираться. Ну мы не каждый день ходили. В понедельник уйдем, в субботу домой, спали у добрых людей, кто на печке, кто в сенцах. Вот меня с братом и с сестрой приютили дедушка да бабушка, неродные, никак не знакомые, но все одно — пустили нас и спали мы на полатях вповалку: мешки набьем сеном, или соломой, или травой, одеял не было, подушек не было, простыней или там пододеяльников, или наволочек тем более, этого ничего не было. Вот на мешках, соломой набитых, и спали. А закутывались вверху каким-нибудь тулупом, фуфайкой, еще чем-нибудь: ноги закинешь, сам накроешься — благодать. Да, счастливы все были безмерно, мы же будущим своим жили!

Галина Прокопьевна автоматически переворачивает страницу псалтири. Из невидимого телевизора слышна отбивка новостей, диктор здоровается. В дальней части дома слышатся голоса. Какие-то люди заглядывают в комнату, выходят, кто-то за дверью уточняет время и спрашивает, когда приедет машина.

— Да уж скоро, — на выдохе отвечает Галина Прокопьевна. И смотрит в окно, на котором сидит муха. И за которым на ветру качается ветка яблони с несколькими нежно-розовыми яблоками. Почему-то очень хочется выйти, сорвать и укусить это яблоко. Или потрясти ветку, чтобы яблоки попадали, и тогда точно найдется сладкое-сладкое. Почему-то я думаю, что Галина Прокопьевна точно бы не отказалась от яблока. Если бы, например, я ей его порезала. Или запекла, как делала моя бабушка: отрезаешь верхушку, выскребаешь сердцевину, туда — мед. Ставишь в микроволновку и запекаешь.

Я смотрю по сторонам. В этой комнате точно нет микроволновки. Есть ли она в доме?

— Да, скоро уже, — говорит Галина Прокопьевна и закрывает псалтирь. А потом говорит:

— О чем это я тебе?

— О жизни…

— О жизни долго говорить. Опять забыла, как тебя?

— Катя.

— Я тебе, Катя, в общих чертах про нас, про поколение, которое страну вам построило, которое радоваться умело, а не только потреблять. Вот ты только представь себе: в первый класс я пошла босиком, надеть было нечего. И весь сентябрь босиком и проходила, а учительница сажала меня на первую парту, и я такая счастливая была! Я так смотрела на нее вот прямо с обожанием. Нина Васильевна ее звали, до сих пор помню и помню стих она нам читала:

На широком просторе
Предрассветной порой
Встали алые зори
Над родимой страной.

С каждым годом все краше
Дорогие края…
Лучше Родины нашей
Нет на свете, друзья!

И так сердце прямо у меня заходилось, чуть ли не до слез, когда она своим звонким голосом произносила: лучше Родины нашей нет на свете, друзья!

Такая она красивая в этот момент была, и я тоже хотела стать как она! Стать учительницей, детям про Родину рассказывать, нести свою веру, свою мечту! Но я в техникуме еще пошла по комсомольской линии и ячейку возглавила, а в институте меня в партию позвали, не получилось в школе работать, не дошло до этого, другие были вызовы! И ответственность другая, партия, ух, это же такое было испытание, такой аванс тебе давался, только самых туда, самых, как тебе объяснить, ответственных, безупречных брали, ох как я боялась не соответствовать… а достойна ли? Сейчас уже понимаю: да, хорошо все сложилось, достойна, оправдала, не подвела…

А вот сестра у меня учительницей всю жизнь… У нее, у Тани, жизнь личная не сложилась, и она всю себя деткам отдавала. Хотя в детстве она была в семье самая видная. Мать так всегда говорила: «Ты, Галь, по хозяйству, наверное, останешься, а Танька — девка видная, на шее не засидится». Но вон видишь как?.. Я в техникуме еще замуж вышла, повезло: мы пришли с подругой в клуб, а Федор мой там на гармошке играл, да хорошо так играл! Ох… Вот и познакомились. Он — трактористом был, мог на любой технике, больше 20 лет он отработал в ДРСУ, себя не щадя. Девять лет как умер, не дожили мы до золотой свадьбы одного месяца.

— Любили вы его?

— Мы хорошо жили. Он не пьющий был. Не как у других. Не бил, ни-ни. Не гулял. Деньги в дом нес, слова поперек не скажет, нормальный муж, а чего еще надо-то? Мы нормально жили, хорошо, я, можно сказать, скучаю. Но скучать не приходится особенно, я уж привыкла: я всегда с народом, всегда в гуще людей. Одной только ночью, дома-то, одна. Раньше Генка, бывало, заезжал поночевать. А теперь вон что…

Галина Прокопьевна похлопывает рукой по псалтири. С видимым усилием подняв руку от псалтыри, задирает ее выше, замирает и потом осторожно гладит, словно проверяя, можно ли о него занозиться, гроб. Гроб, у которого мы с ней сидим, но в который стараемся не заглядывать. В нем очень белый, накрытый одеялом ниже пояса, лежит ее 23-летний внук Геннадий Разумеется, о гроб руки не занозишь: он обшит бархатом. Сверху, у головы Геннадия, белая плиссировка. А волосы у него черные. В первый момент мне показалось даже, что это у Геннадия на голове кокошник. Но просто так падал свет.

За окном, громыхая, проезжает поезд. Трясется стекло, дребезжит, пугая притихшую было муху. До станции — я сошла на ней сегодня ранним утром и снова сяду около полуночи — идти меньше получаса от дома Галины Прокопьевны. Поезд стоит здесь одну минуту: длинную крутую лестницу выкидывают из вагона, и путешественнику надо успеть закинуть чемодан, подтянуться за поручни, забраться в вагон. Те, что сходят с поезда, — часто сперва сбрасывают на насыпь чемоданы, а потом сами спускаются, экономят так время и силы. Но поезд, что сейчас грохочет за окном, не останавливается: проходящий. Видимо, товарный, длинный. Едет и грохочет. И грохот его заглушает слова Галины Прокопьевны.

Когда поезд проходит, я слышу:

—…а Танька у нас такая красивая потому, что послевоенная. Она толстенькая была всегда, как булочка. Я в детстве ее не любила, потому что если не в школе, то Таня всегда на мне: ребята побегут купаться на речку, и я побегу, ее за руку держу. Под горку-то она сбежит, а в гору что хочешь, то и делай, заревет, сядет, не идет. А у меня силы нет тащить ее. В бане приходилось мыть. Сама еще, ребенок ведь, а приходилось за меньшим ребенком приглядывать — ухо востро! Но то уже послевоенное время было, счастливое… Хотя, если Таньку чем попрекнуть надо было, мы всегда ей: ты войны не видела, где тебе! Мы себя считали в сравнении с ней большаками, бывалыми. Хотя чего мне там помнить-то? Мне годик был, как война началась. Я с этого начала ничего вспомнить тебе не смогу, никакого нету у меня про это конкретного воспоминания. Вот один только отрезок войны хорошо вспоминается: у нас эвакуированные из Карелии жили, во время войны приехали, семья: мама, сын и дочка. Она маленькая была, годика, может, четыре. Сына звали Миша, он постарше меня был. И вот такая картина у меня перед глазами стоит: они у нас вот в этой прямо комнате с лучиной сидят, и я помогаю им держать ее, тогда ведь керосина-то не было. Вот лучиной светили. Корыто было деревянное такое, туда наливали воду, втыкали железку и в железку — лучину. Она, когда горела, угольки в воду падали и шипели, вот такое у меня воспоминание о войне.

Надо тебе такое?

Я очень хорошо запомнила, как отец с войны пришел. 6 ноября 1945 года. Мы с братом на печи сидели, ноги поджав: опять же холодно было, а мы без обуток. И тут — стук в дверь. Страшно! У нас не принято тогда было стучать: заходили, здоровались и все. Мы шасть за трубу. А мама шила, что ли, у печи, не помню, и так замерла, голову подняла, вся натянулась струной. «Открыто», — говорит. И тут входит мужик, черная одежда вся, черная шапка, весь черный. Смотрим, мама шитье бросила и бежит к нему обнимает, значит хороший мужик, коли мама обнимает. А потом он нас с печи спустил, меня на одно колено, брата на другое… Сказал: всё, дети, война кончилась, и я ваш отец. Сразу тут у нас недалеко скотный двор был, коровник, прибежали доярки, женщины из села, кто плачет, кто как, потому что у кого-то погибли мужья, у кого сыновья погибли, все маме стали завидовать, а раньше же нас жалели, что мать без отца и бедность такая, и тяжесть. А тут уже зависть пошла, понимаешь?

Люто, люто завидовали, страшно по мужику голодали бабы в то время…

Всегда голодали.

Но тогда — особенно.

А отец же как выжил? Он служил на Балтике, на минном катере, мины, значит, возил. И в этот катер попал снаряд, катер разорвало, и все, кто там был, оказался в воде, отца контузило. Очнулся, говорит, а кругом тела плавают, у кого-то ноги нет, у кого-то руки нет. Одна там женщина, говорит, она там была как санитарка, так у нее живот разорвало, но она пока еще жива была, кричала. Ну а как ей поможешь? Война.

Война.

Понимаешь ты, война, она вон какая!

Отца и других живых — их там немного было, всего несколько человек, — подобрали другие катера. В госпитале за ним одна одинокая женщина ходила и выходила. Уж как там в точности было, я не знаю, но мне много лет уже после того писал один человек, что он — сын моего отца, то есть мой брат. Но я не отвечала. Мало ли что там было, нас это не касается. Тут по селу тоже слухи ходили, что отец то ту бабоньку пожалеет, то другую, но мать бровью не вела: мое. А что времена тяжелые, так всем всё понятно, и так и было. Делала мать снисхождение по этому вопросу ему.

А отец был очень красивый. Он на Балтике моряком служил и пришел — штаны клеш, черные. И я помню, знаешь, как он ходит в этих штанах, а я за штанину держусь. И такое счастье меня охватывает: отец! Не у каждого человека в моем поколении был отец, это понимать надо!

Галина Прокопьевна смотрит на меня и улыбается.

Где-то в глубине ее дома хлопочут и топают чужие люди, монотонно режет время на выпуски новостей и рекламные блоки не знающий усталости телевизор. Галина Прокопьевна не слышит этого и не видит.

Она не видит ни комнаты, в которой сидит, ни мухи, которая снова прилипла к окну и успокоилась, ни гроба своего внука Геннадия, погибшего в Клещеевке в августе 2023-го года. Точную дату его смерти Галине Прокопьевне никто не сказал, потому что ее нет. Со слов сослуживцев, Геннадий подорвался на мине 4 августа, но некоторое время еще был жив и, перевязав ногу выше бедра жгутом, ждал эвакуации в лесу, где и умер от кровопотери.

Августовское солнце исступленно жарит сквозь стекло.

Душно.

Хочется встать, открыть окно, впустить свежий воздух и выпустить, наконец, муху.

Но я боюсь, это отвлечет Галину Прокопьевну и она перестанет со мной говорить. Или опять забудет, кто я, и все придется начинать с начала.

Ни на гроб, ни на внука Галина Прокопьевна не смотрит.

Перед ее глазами встают картины прошлой жизни:

«А после войны наступил совсем страшный голод, мы с братом весной ходили на колхозное поле картошку собирать мерзлую: она прозимовала, промерзла там, в земле, с того года еще военного, а как снег стаял — стало ее видно. И мы вот эти картошки сходим насобираем, мама намоет, в печку ставит в чугун, такой большой чугун, картошка сварится, она очистит кожуру, истолчет ее…. И вздохнет. Потому как такую картошку только бы молочком бы залить. А молока-то и нет!

— Не было коровы у вас?

— Корова-то была, но молоко всё мы сдавали государству, а нам давали обрат, это белая водичка, которая стекает, когда сметану от молока отделили. Вкус у обрата — ужасный, я на всю жизнь запомнила. Но мама этот обрат солила, еще воды добавляла… Опять вздыхала — муки бы добавить! Но муки нет. Она с картошкой эту воду мешала и клевера сушеного туда наталкивала, в колобки катала, и в печь. А мы-то все рядом крутимся ждем, скоро ли мама достанет колобки-то эти, поесть-то охота, охота поесть-то, ты же ребенок, ты же растешь! А поесть и нечего.

Куда тебе. И не надо. Другое время теперь, другое. А те колобки они такими вкусными мне казались…И до сих пор я тот вкус, вот как разговариваю, так мне кажется, до сих пор этот вкус помню. Поедим колобков этих, все. Голодно было, очень голодно.

— Как может быть голодно, когда корова своя?

— Ты дурная, что ли? Говорю тебе — отдавали государству молоко. И молоко, и яйца. И мясо… шкуру тоже себе нельзя оставлять, тоже сдай. Это все такой был нам от государства налог. Продуктами отдавали и деньгами тоже надо было добавлять.

— Вы как крепостные были, получается?

— Почему крепостные? Свободные. Просто надо было государству помогать, такая была у всех людей тогда в стране обязанность, чтобы встала страна с колен, чтобы поднялась.

Чтобы эффективность повысить, нас из совхоза в колхоз перевели, это другая система. Так государству удобнее: в совхозе деньги, в колхозе трудодни, в совхозе отпуска — в колхозе нету. День работаешь, вот трудодень тебе поставят. А на трудодень этот, один год так вышло — по одной копейке за трудодень. Так это выходит, если даже каждый день трудодень, 366 дней это 366 копеек. Много ли рублей? 3 рубля? Что на эти 3 рубля можно купить на семью. Но так все так жили, кто будет возмущаться-то? Надо было потерпеть, и мы это понимали, терпели.

Надо было восстанавливать после войны хозяйство-то, мы не роптали. Мы, вот ты понимаешь, так воспитаны были или как, вот такая установка была, что надо помогать государству родному, поднимать хозяйство, надо государству это, это надо государству. И никто и не возмущался. Все сдавали, несли, все. Я и до сих пор если мне скажут: «Вот надо», — у меня нет такого — хочу не хочу, буду не буду, надо — значит надо.

— А хорошо это или плохо?

Мы дома никогда ничем не пользовались. Отец — фронтовик, герой, у него орденов вся грудь была, были даже диковинные, за службу в Тихом океане, это когда уже после войны против Японии воевали, добивали союзников нашего врага. Он ведь поэтому и вернулся только в ноябре, мы и не надеялись, ну, может, только мать…

Мать всегда его ждала.

Это такая наша женская доля: ждать, терпеть.

Нам на роду написано быть сильными и крепкими, потому что иначе кто же это выдержит все. Так-то ведь и мать свое счастье заслужила, получается: пришел отец, вернулся. Только три дома у нас было на все село, где мужчины вернулись. А чтобы со всеми конечностями здоровыми — так только наш отец такой был. Матери повезло, она не уставала благодарить за это.

Отец, я тебе говорю, ничем, никакими своими подвигами былыми не пользовался, он во всей своей красе, со всеми орденами только на 9 мая выходил: сядет на скамеечке с председателем, он тоже фронтовик, без ноги был, водочки выпьют, хлеб понюхают. И что-то сидят, на солнце щурятся, молчат. Никаких привилегий у нас не было, никаких пайков. Это мы сейчас советом села всех ветеранов, кто до 1932 года родился, ко Дню Победы поощряем: каждому по продуктовому набору рублей примерно на семьсот. Поняла? И на дни рождения поздравляем, и по программе «Последний путь» выделяем деньги от совета села, двенадцать тысяч, — это и в морг, и от морга, и хозяйственные.

Галина Прокопьевна похлопывает рукой псалтирь, призывая ее в свидетели расходам. Я хочу спросить Галину Прокопьевну, почему деньги на стариков они собирают селом, но не успеваю.

В комнату заходит человек и ставит к стенке крышку гроба и два венка. На одном написано: «Любимому сыну и внуку», на другом — «Склоняя головы, благодарим за мирное небо».

Галина Прокопьевна поясняет: «Это от военкомата из города прислали. Похороны все они оплачивают и администрация, мы не тратим ничего, такая им благодарность за это, молодцы! И венки тоже… И двадцать тысяч дали на поминки. Там бланк был в собесе, надо было выбрать, как писать: дорогому или любимому. Я как-то замешкалась. Матери его позвонила — не берет трубку. Она работает много, очень занята, она в Школе милиции на руководящей должности, в звании майора, понимаешь? Гордость такую дочь вырастить, да… Так о чем я?

Я тоже не понимаю, где мы потеряли нить беседы и спрашиваю:

— Вы — счастливы?

— Очень, очень я счастливый человек, — отвечает Галина Прокопьевна.

— А как же Гена?

— А Гена — это теперь навсегда боль, конечно. Но что же поделаешь, это долг. Долг каждого человека. Вырастет Виталька и за Гену отомстит.

— Это брат?

— Брат, брат, который поменьше, второй внук мой от дочери.

— Ему сколько сейчас?

— Семнадцать в октябре. Вырастет, пойдет, как брат, защищать Родину и всем нашим врагам отомстит. Да, сынок? — спрашивает Галина Прокопьевна гроб и вдруг, отпустив псалтырь, гладит по голове мертвого внука обеими своими желтыми руками. Говорит:

— Чем гордиться?

— Россией, не понимаешь?

— Нет.

— А любишь ты Россию? Это же родина твоя, ты должна любить. Где родился — там и твое. И жить за Россию, умереть за нее, за свое Отечество любимое — в этом есть смысл и предназначение жизни каждого русского человека. Понимаешь ты это? Не чувствуешь? Ты не так чувствуешь?

Я тебе сейчас расскажу: у нас был случай в детстве с моей подругой одной. Мы четвертый класс закончили, к пятому готовились. И пока школа не началась, мы с Катей, ее как тебя звали, коней ходили пасти: такой загон в лесу, мать их кормила, а мы — пасли. А вокруг — страсть как много волков, а они не дураки: пока день и мать при нас — они боятся, а как ночь — подтягиваются, воют и дышат, дышат-то, господи, как громко! И вот мы с Катей раз от страха влезли на черемуху и песни пели. Дерево тоненькое, качается подо мной, а кони наши — жмутся к нему: жеребят в середину затолкали, а старшаки вокруг. А волки подступают. А мы орем песни, что есть мочи, а жеребята тпрукали, тпрукали, да притихли… И меня сердце зашлося: а ну как волки сейчас табун спортят…

Страх божий.

И тут знаешь что случилось? Взрослые кони враз встали: головы в центр, а зад наружу, один раз пнули, другой раз пнули, и волки ведь убежали!

Взвыли и убежали.

У-бе-жа-ли!

Отбили наши кони жеребят своих!

А мы с Катькой одна на одной черемухе, другая на другой, дрожали, кричали, голосили от радости, конечно. Вот так и сейчас…

— Что?

— Окружают волки Россию. А мы должны снова государю послужить своему, как многие разы служили. У меня, знаешь, есть какая мечта? Я хочу, до того, как умру, Путина Владимира Владимировича повидать. Так он мне нравится: подтянутый, умный, столько в нем заботы о нас, я его поддерживаю, я за него голосовала и снова бы проголосовала, если бы сейчас выборы были. Я считаю, что он правильную политику ведет, и ему пока альтернативы я не вижу. Вот когда Медведев его заменил, я возмущалась. Потому что Медведев — это не президент. Он на президента никогда и не был похож, на мужчину, понимаешь меня, не тянет! Нам до Путина не везло: то Горбачев этот меченый, то Ельцин — пьяный дурачок, у нас таких полсела умерли в 90-е от ацетона, а Путин как небо от земли от Ельцина отличается.

Галина Прокопьевна трогает меня за руку и смотрит в глаза, как будто я действительно могу решить проблему встречи с Путиным.

Я ищу муху, чтобы отвлечься. Я не знаю, как спорить с 84-летней женщиной у гроба ее внука. Я спрашиваю:

— Как думаете, за что погиб Гена?

— Так такая судьба. Долг выполнял. За нас погиб, за нашу будущую жизнь.

— Когда его мобилизовывали, вы могли сказать «нет»?

— Кому сказать?

— Военкомату, государству.

— Государству? А государству нельзя «нет» говорить. Это же если все будут с государством препираться, что будет? Хаос! А я хаоса не хочу. Я хорошую жизнь прожила, достойную. Мне есть чем гордиться. Я почетный гражданин села, между прочим. Мне в прошлом году ленту дали. Она там, за телевизором висит, я тебе покажу. Нет такого закона, что я хочу — так отпущу, а не хочу — так не отпущу Родину защищать. Кто защищать-то нас будет, если каждый будет на свой фасон государственные решения обсуждать?

Такие вот дела. Ты зачем меня провоцируешь? Меня провоцировать не надо.

Ветер, разгулявшись, со звоном распахивает окно, сдувая муху, принося в комнату хоть какую-то прохладу.

— А то гроза будет? — спрашивает то ли меня, то ли ветер Галина Прокопьевна.

В комнату заглядывает вспотевший от хлопот парень с красными щеками:

— Прокопьевна, давай, пора. До дождя бы успеть.

Гроб, сидя у которого мы разговаривали с Галиной Прокопьевной, окружают женщины. Все неловко стоят. Кто-то всхлипывает. Галина Прокопьевна хлопает себя по коленям, легко встает, подхватив псалтирь. Стоя над гробом, говорит:

— Пора, Геночка! Прощай.

И закрыв рот рукой, плачет.

В комнату заходят мужчины. С их кроссовок на деревянный пол падает сухая грязь. Впереди гроба с Геннадием несут венки.

До кладбища можно дойти минут за пятнадцать. Но администрация выделила автобус. Все погружаются и уезжают, оставив в доме невыключенный телевизор. Там начинается детская передача, в которой ведущая скороговоркой задает детям интеллектуальные вопросы.

• Какую величину на Руси измеряли ведрами?
• Какая столица у ЦАР?
• Какое из этих животных не может высунуть язык из пасти: лев, носорог, крокодил, питон….

Действительно, какое?

Мелкими тихими каплями начинается дождь.

На меня в автобусе не хватает места, и я иду пешком на пригорок, под которым — река, на котором — кладбище.

Арендованный желтый автобус оживляет серый пейзаж. Люди в нем сидят, не выходят. Ждут, когда Галина Прокопьевна договорит по телефону.

Она энергично ходит перед автобусом взад и вперед, размахивая руками как крыльями. Разговор, наконец, окончен.

Галина Прокопьевна дает водителю автобуса знак, все выходят, из прямоугольного отсека в задней части автобуса вынимают Гену, мужчины кладут гроб с ним внутри на плечи. Когда все готово, к кладбищу подъезжает машина с надписью «Полиция», на переднем сиденье — женщина в черном платке. С заднего выходит священник. Женщина торопливо целует Галину Прокопьевну мимо щеки, куда-то в ухо: «Мам, еле вырвалась, по горло работы. Ну прости, прости. Ну пошли, пошли».

Все идут.

С приездом матери Геннадия все как-то ускорилось и, если можно так выразиться, систематизировалось: между голубых и черных оград люди организованно идут к центру кладбища, где уже готова коричневая дыра для гроба.

Геннадий будет подхоронен к деду, чей портрет в овале с явным интересом рассматривает нашу процессию.

— А отец где? — спрашиваю заплаканную женщину в малиновой кофте рядом.

— А кто его знат. На Север на вахту зарабатывать ездил, ездил… И в раз не вернулся, а Светка с пацанами одна осталась… Горе.

У гроба скороговоркой выступил военный, обнял мать Геннадия и что-то вручил ей небольшое и прямоугольное. Она так и простояла до конца у могилы с этой коробочкой в руках, не зная, куда деть.

Потом говорила директор школы, где учился Геннадий, хвалила его за успехи в математике. Последним запел священник.

Когда начали бросать на гроб землю, дождь усилился.

— Это Господь по Гене нашему плачет, — сказала мне женщина в малиновой кофте.

Домой я возвращалась в машине «Полиция»: нашлось место между матерью Гены и священником, Галина Прокопьевна впереди.

Доехали молча.

Уже у дома священник спросил:

— А вы чей корреспондент?

— Наверное, правильнее будет сказать, что ничей.

— Так не бывает, — уверенно сказал священник, и мы вошли в дом.

Там уютно пахло свежей выпечкой, все суетились, ходили из кухни в комнату и обратно. Где-то в дальней комнате давал отбивку на вечерние новости невидимый телевизор.

— Седьмой час, — вздохнул священник, — как время бежит.

Женщины, каких не было на кладбище, суетились, накрывали на стол, выгнутый буквой «П» вдоль стен в комнате, где еще недавно сидели у гроба Гены только мы с Галиной Прокопьевной.

Галина Прокопьевну в комнату под руку привела дочь, усадила на стул рядом с кучей хлама, прижатой к стене диском «Здоровья».

— Посиди тут пока, без тебя справимся. Отходни.

За время похорон Галина Прокопьевна осунулась, устала и как будто постарела.

Невнимательными глазами следит за чужими людьми, хозяйничающими в ее доме.

Я сажусь рядом. Киваю на женщину в черном:

— А дочь у вас одна?

— Нет, еще одна есть, но с той мы… Ой, не хочу, не хочу об этом, — машет на меня рукой, как будто я та самая муха, что не давала покоя нам утром, — Я сейчас жалею, бывает, что больше не рожала. Врачи говорили, опасно: три аборта у меня, два кесарева, а я всегда на ногах, на руководящей, сама понимаешь. А теперь жалею… Детей больше должно быть, чтобы заместо нас тут оставались, чтобы укоренялись мы тут, назло врагам.

— Верите во врагов?

— А что мне в них верить? Я точно знаю. И президент говорил, и в новостях говорят, и у нас теперь свое есть, персональное горе: наш внук Геннадий погиб, защищая нас от врагов, от наступающей на нас НАТО, которой мы все… которой богатая и сильная Россия поперек горла, для которой возрождение наше, достаток наш — смерть. И вот такие, как Геннадий, внук мой, сложили головы, защищая наш покой и мирное небо над нами.

— А если окажется, что это не так?

— А ты кто такая, чтобы в моих словах сомневаться?

Я не отвечаю. Становится очень тихо. И даже телевизор не заполняет этой образовавшейся тишины.

Галина Прокопьевна проводит руками по коленям: шуршат по юбке зацепки на ее могучих руках.

Галина Прокопьевна смотрит мне в глаза и говорит:

Ты зачем этими провокациями занимаешься? Уходи, уходи, в такой, надо же, момент … Я тебе поверила зряшно, мне все говорили, не надо чужих в дом пускать в такой момент, это все происки, провокация. Уходи, не хочу тебя видеть. *******! Хватит. Наговорились. Ничего ты не поймешь.

Я проталкиваюсь между людей, которых теперь много в доме Галины Прокопьевны, ищу сумку и кроссовки, я хочу быстро и незаметно уйти. В сенях сталкиваюсь с матерью Геннадия.

— А вы вот ехать будете, помяните Гену нашего… Невинно убиенного раба Божиего Геннадия, — говорит она, протягивая полный пакет пирожков.

Добавляет: это с капустой.

С пакетом в руках я сижу на станционной лавке и жду поезд. Над лесом всходит и забирается в самый зенит неба кособокая луна.

Приходит поезд.

Из багажа у меня только пирожки, и вскарабкаться по лестнице мне легко. Я сажусь на полку в своем купе. И кладу на стол пирожки.

— Господи, как вкусно пахнут, — говорит моя попутчица, — как у бабушки. А у меня вино есть… Домашнее. Из-под Новороссийска. В Москву дочке с зятем везу. Не хотите? Можем немного вместе выпить и вашими пирожками закусим, как в детстве?

Поезд мчит.

Стучат колеса.

Стучат.

Стучат.

Мелькают фонари.

Стучат.

Мост через реку.

Стучат.

Просека.

Стучат.

Плохо освещенная деревня.

Луна.

Я ем пирожки с капустой памяти Геннадия и пью сладкое и очень пьяное домашнее вино из-под Новороссийска. Попутчица говорит.

* Внесена властями РФ в реестр «иноагентов».