Разбирая наш семейный архив, я наткнулся на информацию о довольно близком родственнике — муже бабушкиной сестры Луке Сидоровиче Мищихине. Кроме свидетельства о браке и фотографии супругов нашлась также старая статья из местной газеты, в которой говорилось, что Мищихин служил на Балтике и пропал без вести в 1941-м.

В Книге памяти жертв политических репрессий Кировской области нашлась такая запись:

Позже в Государственном архиве Кировской области обнаружилось дело Мищихина — большая папка с протоколами допросов, фотографиями, анкетами, служебными записками и заключением о реабилитации.

С помощью этих и некоторых других материалов я смог частично восстановить судьбу своего родственника.

Сын деревенского чеботаря, Лука по окончании школы переехал сначала в райцентр, потом в Новосибирск, работал в газетах. В 1938-м был призван на срочную службу в пограничные войска и направлен на учебу в 1-ю Морскую пограничную школу НКВД в Балаклаве. Два года спустя убыл на полуостров Ханко в самой южной части материковой Финляндии, где Красная армия организовала военную базу, чтобы с моря оборонять вход в Неву.

В первый же день войны, 22 июня 1941 года, военно-воздушные силы Германии атаковали базу. Но оборона Ханко продолжалась 164 дня, сковывая и оттягивая от Ленинграда значительные силы противника. Лука был назначен командиром артиллерийской части на бывшем гидрографическом судне «Волна», которое с началом войны зачислили в состав Балтийского флота и вооружили 45-мм пушками. В октябре 1941-го при попытке доставить партию оружия на эстонский остров Осмуссаар судно попало в сильный шторм и погибло. Экипажу удалось спастись. Большая часть команды вернулась на Ханко, но Лука остался на острове. Последнее письмо от него жена получила в ноябре:

Эвакуация гарнизона Ханко и его осмуссаарского «филиала» началась еще в октябре. Последний транспорт с людьми и техникой уходил 3 декабря 1941 года. На турбоэлектроходе «Иосиф Сталин», рассчитанном на 512 человек, оказалось около 6000 пассажиров, в том числе женщины и дети. В ту же ночь корабль подорвался на морской мине. На помощь ему пришли другие суда. Спасательная операция продолжалась до утра под огнем финской береговой батареи. Но с гибнущего судна удалось снять лишь 1740 человек. Планировалось продолжить на следующую ночь. Однако к тому времени связь с транспортом прервалась.

Часть пассажиров и экипажа «Иосифа Сталина» погибла от взрывов, другие — в трюме полузатонувшего судна, во время паники в ходе эвакуации, при попытке спастись на самодельных плотах. Однако полностью под воду корабль так и не ушел. Больше суток он дрейфовал вдоль южного берега Финского залива, пока не сел на мель и не был захвачен нацистами. По рассказам очевидцев, вода вокруг судна побелела от бумаг — чтобы избежать немедленного расстрела, военнослужащие выбрасывали за борт свои личные документы. По разным данным, в плен попало от 800 до 2000 человек.

Мищихина с другими военнопленными отправили в центральный таллинский лагерь, где через короткое время он попал на допрос к капитану Викману, руководителю группы морской разведки филиала абвера, известного как АНСТ «Ревель». Викман интересовался обстоятельствами плена, службой и работой Луки до призыва в армию, подробно расспрашивал о социальном происхождении родителей, о политических взглядах. Мищихин заявил, что его родители были кулаками, лишались избирательных прав и потому к советскому строю, как и он сам, настроены враждебно.

Тем временем Лука стал внимательнее присматриваться к тем, с кем пересекался. Год спустя на допросе в НКВД он довольно точно описывал форму, цвет волос и глаз, рост, акцент, походку и другие приметы людей, которыми интересовалась советская контрразведка. Так, например, Викману он дал такую характеристику:

Вскоре в лагерь приехал инженер Эденберг, оказавшийся вербовщиком немецкой школы разведки. Он увез Мищихина и еще одного военнопленного, Евгения Петрова, в Таллин на частную квартиру и велел им пилить дрова, а сам наблюдал за ними, иногда беседовал. Так продолжалось несколько дней. Затем, вероятно, сочтя проверку оконченной, Эденберг предложил им сотрудничать с немецкой разведкой, и они согласились. Так в середине января 1942 года Мищихин и Петров оказались в школе разведчиков на мызе Кумна — одной из нескольких, находившихся в подчинении АНСТ «Ревель».

Школа располагалась в бывшем поместье барона Георга Мейендорфа (из русских немцев), которое он продал в 1935 году, чтобы купить загранпаспорта для оставшихся в России родственников и вывезти их в Германию. Открыли школу в декабре 1941-го, но, вероятно, первый набор агентов начал обучение только в феврале следующего года — два месяца ушло на вербовку курсантов и обустройство помещений.

Обучение было рассчитано на три месяца, однако некоторые оставались в школе на более долгий срок. Всех учащихся (числом около 30) разбили на группы по четыре человека, в составе которых они потом должны были выполнять свои задания. Распорядок дня был простой — в 7 утра подъем, в 11 вечера отбой.

Ежедневные занятия предварялись так называемой общей беседой. Ее всегда вел Петр Петрович Соколов. Хмурый мужчина средних лет, в молодости он был футболистом, капитаном и крайним защитником сборной России, участвовал в Олимпийских играх 1912 года. В петербургских спортивных кругах Соколов был известен также как талантливый борец и боксер. Во время Первой мировой он поступил в 3-ю Петергофскую школу прапорщиков, которую закончил в 1917-м. А после Октябрьской революции стал профессиональным борцом с советской властью.

В августе 1918 года Соколов присоединился к белогвардейской организации, связанной с британской разведкой. С 1923-го практически возглавлял контрразведку русской эмиграции в Финляндии. В 1936-м получил гражданство этой страны. Обладая хорошо поставленным басом, Петр Соколов считался в эмигрантских кругах лучшим русскоязычным радиокомментатором в Европе и мог составить серьезную конкуренцию своему противнику по информационно-пропагандистской войне Юрию Левитану.

Разумеется, в школе соблюдалась конспирация. Так, Мищихин стал «Луговым», и настоящего его имени никто из агентов не знал. Даже члены его группы позже на допросах называли его Леонид. Для остальных же он был Алексеем, Леонтием или Александром. Строго запрещалось иметь связь с гражданским населением, рассказывать о себе и о разведшколе.

Не все согласившиеся на сотрудничество с нацистами доходили до конца учебы. Например, сосед Мищихина по комнате незадолго до окончания курса покончил с собой. Тех же, кто успешно прошел курс, перебрасывали за линию фронта.

16 мая 1942 года Мищихин вместе с тремя одногруппниками был доставлен на переправочный пункт в Псков. Но тогда на задание его так и не отправили, а вместо этого послали на дополнительное обучение в школу радистов-разведчиков на Белом озере, в 18 км от Риги. Школа подчинялась сотруднику штаба германской армии фон Регенау — под этим псевдонимом скрывался генерал-майор Борис Алексеевич Смысловский. Там Мищихин пробыл еще несколько месяцев. В начале декабря он заболел и был отправлен на лечение в эстонский город Валга. Там и произошла решающая для его судьбы встреча. Перед Новым годом Мищихин был завербован для работы на советскую разведку Борисом «Лисицыным» Зайцевым.

«Лисицын» был инструктором по лыжному спорту в немецкой разведшколе в Валге. Вот как рассказывал сам Мищихин об этой встрече на допросе в Москве Сергею Ивановичу Волокитину, майору госбезопасности, впоследствии известному партизанскому командиру Серго:

На сайте «Память народа» мне удалось найти Зайцева Бориса Андреевича, 1917 г.р., который служил в морской разведке Балтийского флота и пропал без вести в 1941 году. К сожалению, о его дальнейшей судьбе пока ничего не известно.

Действительно, 13 февраля группа Мищихина была вызвана в Псков для переброски в Ленинградскую область. В Пскове они должны были получить фиктивные документы и экипировку, отработать задание и легенды, а также варианты поведения при встрече с комендантским патрулем или при задержании органами НКВД.

День икс наступил 21 февраля. Ближе к вечеру группу вызвал начальник штаба разведки северного участка фронта майор Ганс Шиммель, отлично говоривший по-русски, который обозначил на карте район выброски и дал следующие задания:

• осуществлять непрерывный контроль над участками железной дороги Тихвин — Волхов — Синявин и Волхов — Калинин;
• выяснить расположение частей Красной армии в районе Волхова и в самом городе;
• выяснить, какие танковые части переквалифицированы для вождения иностранных машин.

Но особенно немецкую разведку интересовало, какие отметки в командировочных документах дают право свободного передвижения в прифронтовой полосе.

На аэродроме участников группы снабдили парашютами, наганами и выдали каждому по 10 тысяч рублей. Затем их посадили в самолет Хенкель-3 и примерно в 22 часа сбросили над деревней Коковичи Ленинградской области. Назад они должны были вернуться через 2–3 месяца. Но возвращаться никто из них не собирался. Все члены «четверки» приняли решение сразу после приземления пойти в НКВД с повинной.

Мищихин и его напарник Круглов нашли пустой дом и обосновались там. На следующее утро сотрудникам НКВД уже сообщили о присутствии в д. Коковичи подозрительных красноармейцев. Они были задержаны без сопротивления. При обыске у Мищихина, кроме денег и оружия, были изъяты: финский нож, наручные часы, очки, записная книжка, электрофонарик, почтовая открытка, пять фотографий с изображениями девушки, мужчины и какого-то военного, удостоверения личности на имя Кононова Л.Н., немецкие марки, два письма от сентября и ноября 1942 года, топографические карты, лист со стихотворением «Чубчик», парашют.

Мищихин рассказал о своей семье, работе до службы в армии, об обороне Ханко и Осмуссаара, о крушении турбоэлектрохода, о плене и учебе в немецкой разведшколе. Главное же, он сообщил подробные сведения о 20 преподавателях и 30 курсантах школ в м. Кумна, г. Стренчи и г. Валга. Описывал каждую наколку, количество зубов из нержавеющей стали, настоящие имена, обстоятельства пленения, их заброску в тыл с заданиями и т.д.

Способные агенты, тем более уже завербованные советской разведкой в тылу врага, нужны были и Советскому Союзу. Уже 27 февраля начальник управления НКВД СССР, будущий глава Смерша и министр госбезопасности Виктор Абакумов приказал передать следственное дело в Ленинград, а еще через три недели задержанных передали в распоряжение Главного управления НКВД СССР и перевели в Москву. 10 июня Мищихин был освобожден из Бутырской тюрьмы согласно постановлению Главного управления контрразведки Смерш — «с учетом целесообразности его оперативного использования».

Дальнейшая судьба моего родственника долго оставалась для меня загадкой. В списках репрессированных мне удалось найти Михаила Круглова и Елисея Иванова, задержанных вместе с Мищихиным. Они также были освобождены из-под ареста в июне 1943 года, но в 1945-м повторно арестованы и отправлены в лагеря на 5 лет. В 1956 году их, как водится, реабилитировали. Круглов прожил долгую жизнь и в 1980-х гг. даже был награжден орденом Великой Отечественной войны II степени. Но про Мищихина никаких сведений по-прежнему не было.

Я рассылал запросы в десятки архивов в разных странах, перелопачивал горы специальной литературы, нанимал частных генеалогов. Все без толку. Фамилия Мищихина не попадалась ни в каких документах, связанных с военной службой, с концлагерями, с учебой в Морской школе НКВД или с немецкими разведшколами. Казалось бы, тупик. На сей раз окончательный.

Но вдруг в кировском архиве нашлось засекреченное агентурно-разыскное дело Мищихина — то самое, о котором я упоминал в самом начале. Поначалу, впрочем, мне пришлось довольствоваться лишь короткой справкой с выписками из него.

По-видимому, имелся в виду Дулаг-375 (дулагами назывались транзитные лагеря для краткосрочного содержания военнопленных). Внутри него был спецлагерь человек на двести, куда направлялись захваченные гитлеровцами советские разведчики, «проштрафившиеся» нацистские пособники, агенты, побывавшие в тылу советских войск и чем-либо скомпрометировавшие себя перед абвером. Содержавшиеся здесь лица подвергались тщательной проверке, нередко к ним подсылали провокаторов, а разговоры подслушивались. Одних отсюда отправляли на казнь, других повторно перевербовывали и использовали, например, для радиоигр с советской разведкой, третьи продолжали сидеть и ждать решения своей судьбы.

Когда по моему запросу агентурно-разыскное дело Мищихина было частично рассекречено, в нем нашлись дополнительные сведения. Оказалось, что Зайцев-«Лисицын» был двойным агентом и убедил Мищихина признаться немцам в работе на советскую разведку. Что соученики «Лугового» по разведшколе на допросах в НКВД дружно утверждали, что он был враждебно настроен к немцам, задания немецкой разведки выполнять не собирался и планировал при первой возможности после перехода границы явиться с повинной. Что зимой 1943/44 года Мищихин пытался бежать из лагеря в Вильянди. Что в апреле 1944-го он писал своей знакомой письма из лагеря в Польше (по всей вероятности, Шталаг 1Б), подписываясь фамилией Камински (она узнала его по почерку). Что после этого он был отправлен в Германию — чтобы исчезнуть там, теперь уже действительно окончательно.

С 1944 года Мищихина разыскивал Смерш, а в 1950 году он был официально объявлен в розыск как немецкий агент. Но в 1954-м органам пришлось констатировать, что «розыск Мищихина положительных результатов не дал».

В списке советских граждан, находящихся в ФРГ, от 1956 года нашелся Василий Вельмякин, с которым Мищихин служил вместе на Осмуссааре, вместе попал в плен и поступил в немецкую разведшколу. Позже они также вместе находились в лагере в Вильянди и в шталаге в Польше. Вельмякин после войны осел в Мюнхене, открыл там свое ателье и дожил до 1988 года. Но никаких следов Мищихина в списке не было.

В итоге я пришел к тому же, с чего и начал. Л.С. Мищихин пропал без вести. Но не в ноябре 1941 года, а в апреле 1944-го.

Впрочем, агентурно-разыскное дело Мищихина рассекречено пока лишь наполовину. Возможно, в закрытой его части есть какие-то данные, которые могли бы помочь в дальнейших разысканиях. Но узнать это станет возможно только тогда, когда в России наступит очередная оттепель.

Игорь Багин