Интервью · Культура

«Каждый выписывает свою травму»

Писательница Вера Богданова о том, как уменьшить насилие в мире, о невозможности писать сытой и довольной и о сюжетах из новостей

Этот материал вышел в № 111 от 4 октября 2021
Читать номер
Этот материал вышел
в № 111 от 4 октября 2021
07:24, 23 сентября 2021Кирилл Фокин, специально для «Новой»
views

2772

07:24, 23 сентября 2021Кирилл Фокин, специально для «Новой»
views

2772

Первое, что говорит мне Вера Богданова, когда мы встречаемся: «Сейчас объявляют короткий список «Ясной Поляны». [Алексей] Варламов меня хвалит. Точно не пройду».

Вера Богданова. Фото из соцсетей

— Вы хотите оказаться в коротком списке?

— Конечно, хочу. Это известность романа. По большому счету выигрывают, как я считаю, не писатели, а романы.

Ее роман «Павел Чжан и прочие речные твари» входил в шорт-лист «Лицея» и финал «Национального бестселлера», лонг-листы «Большой книги», «Ясной Поляны», «ФИКШН35». Психологический футуротриллер о программисте-сироте из детского дома, который сводит счеты с педофилом-насильником в дистопическом 2049 году, где Россия стала экономическим придатком КНР, сделал из Веры Богдановой новую звезду российской прозы. Работать над ним Вера начала, прочитав о насилии над сиротами в Лазурненской школе-интернате.

— Вы сказали, что «если хотя бы один человек станет волонтером или начнет оказывать помощь волонтерским организациям…»

— …То это уже будет моя победа. Цель — обратить внимание на проблему. Чем больше о романе говорят, тем больше людей его прочитают, и, может быть, кто-то задумается.

— По этой линии есть успехи?

— Пока мне никто не писал, что «я записался в волонтеры благодаря вашей книге». Люди о таком не пишут. Но многие благодарят меня и в личных сообщениях, и в отзывах, что тема их тронула и давно нужно было об этом поговорить, и спасибо, что вы ее подняли. Отклик есть. Посмотрим, книга вышла всего полгода назад — это мало. Я не настолько наивна, чтобы считать, что одна моя книга сейчас изменит мир или всю систему детских домов и толпы людей пойдут волонтерить. Это капля в море. Но я свою каплю капнула.

— Выбор фантастического сеттинга — эта инерция ваших прошлых работ или вы хотели привлечь внимание какой-то новой аудитории?

— Расчета у меня не было. Я думала, это настолько непростая тема, что мало кто будет эту книгу вообще читать, она тяжелая. Фантастический сеттинг — для того чтобы сделать шаг в сторону, иметь больше художественной свободы, гиперболизировать происходящее. Я же говорю не только о насилии над сиротами. Речь о насилии разных видов. История с чипированием, например: где грань, когда необходимый контроль ради порядка заканчивается и начинаются нарушения прав человека?

Я описываю и системное, и эмоциональное насилие, и оценочный подход к женщинам тоже в какой-то мере культурное насилие. 

— За что вас саму ругал «Кимкибабадук»: «Писательница смакует части тела женщин, идеально передавая male gaze своих персонажей».

— Да, прямо сейчас на объявлении короткого списка сказали, что мне удались мужские персонажи, так что этот male gaze мне удался.

Официантка приносит нам заказ, перепутав: мне ставит кофе, а Вере чай, хотя должно быть наоборот.

— Вот, к слову о гендерном! По умолчанию женщина должна пить чай, а мужчина скорее будет пить американо!

— Как вы относитесь к китайской системе социального кредита?

— Это и есть за той гранью, где контроль превращается в насилие.

— Его сторонники считают, что эта система поможет справиться с насилием, в том числе и над детьми.

— Каким же образом?

Обложка книги

— Когда Павел Чжан рассказывает о насилии в своем детском доме, обращается в СМИ. У подозреваемого педофила, даже если против него нет доказательств, сразу падает рейтинг — и за ним начинают внимательно наблюдать.

— Но того педофила не было в СМИ. Это история о коррупции. Если сама общественная система допускает, что богатый и влиятельный человек может скрыться от правосудия, то никакой социальный кредит не поможет. И наоборот. Посмотрите на Швейцарию: там и без социального кредита низкая преступность. Речь не о том, что они лучше или хуже. Это ощущение в обществе — я вижу это на презентациях моей книги. Люди уверены, что богатый, влиятельный человек может уйти от любой ответственности, и какие бы законы мы ни ввели, какие бы системы ни применили и действия ни предприняли, есть люди, которые «над».

— А если системой управляют не люди, а ИИ?

— Кто его налаживает и за ним наблюдает? Я, честно говоря, пессимист в этом вопросе. Я вообще против технологий контроля. Это усложнит нашу жизнь, а не упростит, хотя да, мы к этому идем.

— Но спасение есть?

— Я думаю, открытость. Благодаря тому, что каждый может снять происходящее на телефон, благодаря соцсетям количество насилия в мире стремительно уменьшается. Где-то быстрее, где-то медленнее, но открытость помогает. Мы должны не замалчивать проблемы, а светить на них фонариком, обсуждать их, находить решение вместе, в диалоге.

— Вы хорошо знаете современную китайскую литературу?

— Прежде чем написать роман, я читала многое из современной прозы, мне нужно было понять мышление. Мало поговорить и послушать жалобы, например, моего друга, который работает в офисе в Пекине. Мне нужно было понять, как думают китайцы. Если прочитать определенное количество разной литературы, то можно вычленить нечто общее. Не на сто процентов, но хотя бы приблизиться к этому.

— И как тема насилия, личного и структурного, поднимается в китайской литературе?

— Меня удивило, как там подаются самые страшные вещи. Юй Хуа, например, говорит в «Братьях» о Культурной революции. И он описывает ужасные вещи: о гонениях на учителей, как их мучают совершенно бесправно, об убийствах. Но это всегда — и у других авторов тоже — подается очень легко, будто мимолетно. Вот все это произошло — а потом они пошли есть пирожки. Это больше, конечно, к Мо Яню, про еду, но суть — «мы держим лицо». Если в нашей литературе это была бы драма, надрыв (какие пирожки, о чем вы?), то тут — ровно. Герой выживает, он вырастает, он делает бизнес. Жизнь продолжается. Это кардинально другой подход: слегка бесчувственный, даже с юмором, который кажется неуместным.

— Но вообще тема травм поднимается?

— Травмы прошлого. Но легкими мазками, иносказательно, эзоповым языком. В отличие от западной литературы, где все открыто. Я не согласна, кстати, что на Западе этого слишком много.

Когда что-то долго замалчивается, то об этом говорят долго, много, упорно. Поэтому сейчас много об ЛГБТ, фемповестке, BLM, но это логично: нарыв вскрылся, его вычищают.

А наша литература где-то посередине. Мы вроде говорим, даже об ЛГБТ, взять хотя бы Оксану Васякину и ее «Рану»…

— Из-за которой одной отменили целый литфестиваль в Туле?

— Какой пиар! Это все, конечно, грустно и возмутительно, моя поддержка Оксане, но о книге говорят. Это и есть показатель. И я думаю, такой литературы будет все больше и больше.

Фото: Aleksa Savchuk / фейсбук

Вера указывает мне на телевизор за моей спиной. В лобби-баре пятизвездочного отеля на Тверской, где мы общаемся, для серьезной публики отечественных бизнесменов показывают «Матч ТВ»: транслируют танковый биатлон. Китайский черно-красный танк, кажется, побеждает.

— Наш путь на Запад?

— У меня ощущение, что у нас свой путь. Мы застряли где-то посередине. Нужно искать свой вариант.

— Был бы у вас выбор — жили бы на Западе или на Востоке?

— Я бы выбрала Италию, хотя не очень люблю Европу, но в Италию я часто ездила с сыном, когда он был маленьким. Или США, где я училась какое-то время. Но я хочу оставаться в России. Здесь дом, который построил мой прадедушка, здесь могилы моих родных. У нас была очень большая семья, и от нее осталась я одна и мой сын. Это ответственность — за то, что было собрано многими поколениями. Я не могу это все бросить. В этом плане я консерватор. Здесь мне понятны люди и места. Каждый год зимой я скучаю по лету, по сосновому лесу, по речкам… Нет, я не могу уехать, это невозможно представить.

— «Павел Чжан» — ваш дебют под настоящим именем, но тринадцатый роман, если считать ваши псевдонимы. Это же такая восточная история? Китайские и японские художники любили менять творческие имена, менять личины.

— Ну, может быть! Раньше были публикации, написанные в жанре и на заказ, с которыми я не хотела быть связана. Эта тема — начать заново — да, она связана с именем Веры Богдановой. Начать заново, показать себя, вот она я. В 2017 году был момент, когда я не знала, выживу или нет после операции. И я поняла, что, в принципе, у нас у каждого очень мало времени, чтобы притворяться кем-то или писать что-то на заказ, откладывать то, что ты давно хотел сказать. Нет. Здесь и сейчас — всё.

— Этот роман сразу решили публиковать под своим именем?

— Да. Хотя о насилии я писала всегда. В моих фантастических романах я тоже поднимала эту тему, детские травмы. Мне говорили: «Зачем это все в жанровой литературе, что за психологизм? Убери его к чертям собачьим». Но мне уже тогда надо было это проговорить. Без украшательства. Я читала много фантастики, общалась с фантастами, мне надо было все это пройти — и прийти к тому, что хочется сказать самой. Я не призываю читать мои старые работы, наоборот: если понравился «Павел Чжан», то подождите новый роман. Сейчас я понимаю, как правильно донести то, что я хочу сказать. В «Павле Чжане» тоже есть фантэлемент, но это просто обыгрывание общественных страхов и конспирологических теорий.

— Про конспирологию. Вы привились?

— Да.

— Почему конспирология так популярна?

— Уход от реальности. Касательно ковида это «Давайте бояться вместе!». Нас заперли в квартире, непонятно, что происходит за ее пределами, давайте вместе фантазировать. Про чипы — это же не только в России, бедному Биллу Гейтсу досталось везде.

Конспирология — это замещение реальности. Здесь находит отражение недоверие государству, страх перед технологиями — перед чем-то новым.

Мы в принципе нового боимся. Но я пока радио «Маяк» не принимаю.

Фото из соцсетей

— Дэвид Линч любит говорить, что не нужно страдать самому, чтобы достоверно описать страдание, вы согласны?

— Линчу, может быть, и не нужно. Но каждый раз, когда я сама начинаю писать… Мне нужно субдепрессивное состояние, проживание того, что было с персонажем, и повторное проживание своей собственной травмы. Это на грани слез. Большая эмоциональная волна. Я не могу писать сытая и довольная, лежа на пляже. Мне надо темноту, дождь, страдание. Художник должен страдать или хотя бы провоцировать себя.

Одна из самых страшных сцен у меня в романе (спойлер) — Павел топит педофила. Она должна была стать эмоционально опустошающей. Но в тот момент я находилась в Тоскане. Июль. Жара. Радостные итальянцы. Запах пиццы. А мне надо писать, как Павел его топит. Естественно, не пишется. И я заперлась в ванной, выключила свет, включила воду, включила в уши dark ambient, звуки болота, все в полной темноте — только экран и клавиатура светятся. Так посидела день и написала. Ввела себя в некий транс. Оттуда вышла «вся в слезах и губной помаде»…

Каждый выписывает свою травму. Я выписываю свою. Снова и снова, как в темноте ощупываю слона: то хвост, то ногу, то хобот. Когда ощупаю всего — не знаю, что дальше. Может, начну писать светлые книги, как, например, Наринэ Абгарян.

— Страшный эпизод у вас в романе — смерть китайского диссидента Чжу Пэна. Накануне отъезда в США у него инсульт, чип передает сигнал скорой, но та чуть-чуть не успевает. Ясно, его убило государство — но поклонники несут цветы к его дому, все СМИ публикуют. Открытость есть, «Немцов мост» есть, а проблемы для правительства нет.

— К сожалению, очень нефантастический эпизод. Вообще, многое в романе я брала из новостей. Некоторые очень удивлялись, что у меня летают над пожаром в Сибири с иконой и окропляют святой водой. Слушайте, я же это не выдумала. (Смеется.) Жизнь страшнее художественной литературы.

Я выключаю диктофон, и Вера сразу проверяет телефон: «Шорт-лист объявили, не вошла», — констатирует она. Времени огорчаться, впрочем, у нее не так много — едва вернувшись с Петербургской фантассамблеи, завтра ранним утром она улетает выступать в Тавриду, а потом в Благовещенск. Времени мало, но капля камень точит.

Делаем честную журналистику вместе с вами

Каждый день мы рассказываем вам о происходящем в России и мире. Наши журналисты не боятся добывать правду, чтобы показывать ее вам.

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе - запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься настоящей журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.
#книги #литература #насилие #история #конспирология

выпуск

№ 111 от 4 октября 2021

Slide 1 of 6
№ 111 от 4 октября 2021

Топ 6

1.
открытое письмо

«Настоящие голоса попали в черный ящик» Открытое письмо членов электронного избиркома Алексею Венедиктову, руководителю общественного штаба по наблюдению за выборами

views

133146

2.
Репортажи

«Спасибо, что не за Навального» Коммунисты собрали в Москве массовый митинг за отмену выборов в Госдуму

views

118657

3.
Сюжеты

«Он родится кривой и косой. Давай делай аборт» Минздрав обяжет онкобольных беременных женщин лечиться по месту регистрации. Это решение может обернуться катастрофой

views

99679

4.
Интервью

«Сильная власть не бегает за тетеньками моего возраста» Интервью самарской пенсионерки Людмилы Кузьминой, которую Минюст признал «иноагентом»

views

98125

5.
Колонка

Про Венедиктова и ненависть Абсолютно личная колонка

views

78366

6.
Интервью

Боты с правом решающего голоса Член избиркома дистанционного электронного голосования Николай Колосов — о «потемкинской деревне» для наблюдателей

views

76049

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
close

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera