Сюжеты · Политика

Ночь в доме с привидениями

Как спасали человечество от ядерной угрозы. Малоизвестные подробности встречи Горбачева и Рейгана в Рейкьявике. Глава из книги Александра Гольца

Этот материал вышел в № 90 от 16 августа 2021
Читать номер
Этот материал вышел
в № 90 от 16 августа 2021

Президент СССР Михаил Горбачев и бывший Президент США Рональд Рейган в резиденции Генерального консула СССР в Сан-Франциско. Фото: РИА Новости

ОТ РЕДАКЦИИ

Александр Гольц обладает счастливым умением — писать о сложном просто. Не упрощенно, не «попсово», а легко и непринужденно. Это позволяет ему в своих книгах о довольно сложных материях не только обращаться к коллегам по экспертному сообществу, но и дарить пытливому, при этом не обязательно научно оснащенному, читателю возможность окунуться в многослойные перипетии международной политики, проблем безопасности и разоружения.

Новая книга Гольца — эксперта по военно-политическим проблемам и талантливого журналиста — только что поступила в книжные магазины. Она называется «Пережить холодную войну. Опыт дипломатии» и выпущена издательством АСТ. Автор считает, что мы находимся в состоянии новой холодной войны и убедительно это аргументирует. Некоторые его коллеги-оппоненты столь же убедительно с таким определением нынешнего состояния мира не соглашаются. Но терминологическая перестрелка не меняет крайне тревожной сути происходящего — структура договоров о контроле над вооружениями между Россией и США разваливается, причем на фоне все усиливающейся конфронтации между «партнерами», что делает этот развал еще более опасным. Необходимо эту опасность, наконец, политически осознать и искать пути к ее если не искоренению, то хотя бы ослаблению. Бряцание новыми видами оружия и демонстрация своей «крутизны» (вроде как «запугать» потенциального противника) ведут только к гонке вооружений и усилению этой опасности. Нет иных способов разрядить ситуацию и сделать мир более безопасным, кроме смелых, честных и профессионально взвешенных дипломатических действий за столом переговоров и нахождения новых подходов к ограничению вооружений и установлению правил поведения для держав, обладающих смертоносным потенциалом. Иначе, раньше или позже — катастрофа. Опыт качественной разоруженческой дипломатии, ее конструкция, уроки и перспективы — главная тема книги Александра Гольца.

С разрешения автора и издательства мы публикуем главу из этой книги. Это рассказ о том, что происходило во время встречи президентов СССР и США — Горбачева и Рейгана — в Рейкьявике в октябре 1986 года. Встречи, ставшей, несмотря на то что не удалось подписать никаких документов, важной, прежде всего психологической, вехой в завершении той, «главной», холодной войны. Как пишет автор, «в условиях, когда взаимное доверие было крайне невысоко, диалог в Рейкьявике впервые позволил участникам переговоров увидеть друг в друге партнеров, людей, занимающихся общей работой с общей целью».

Читается — без преувеличения — как детективный роман, оторваться невозможно. К тому же, рассказ о событиях 35-летней давности сохраняет удивительную актуальность и поучительность.

Андрей Липский, заместитель главного редактора «Новой газеты»

Александр Гольц

Вопреки ожиданиям женевский саммит не привел ни к прорыву, ни даже к сколько-нибудь существенным подвижкам на переговорах по ядерным и космическим вооружениям. Стороны упорно стояли на своем. Советская требовала считать стратегическими все ядерные средства, которые достигают территории СССР, учитывать арсеналы Франции и Великобритании. И при этом никак не желала объяснить, какое конкретное количество МБР (межконтинентальных баллистических ракет. — Ред.), БРПЛ (баллистических ракет подводных лодок. — Ред.) и ТБ (тяжелых бомбардировщиков. — Ред.) спрятано за предложением о 50-процентном сокращении ядерных вооружений. Американцы вовсе не хотели вести речь об отказе от СОИ (стратегической оборонной инициативы. — Ред.), пытаясь навязать так называемое расширенное толкование Договора по ПРО, которое (вопреки тексту этого соглашения) считало возможным проведение научно-исследовательских и конструкторских работ. В Вашингтоне желали сокращать прежде всего межконтинентальные баллистические ракеты, и в первую очередь тяжелые (которые были только у СССР), оставив в стороне крылатые ракеты.

Похоже, этот застой на переговорах беспокоил Горбачева в гораздо большей степени, чем Рейгана. Причин было две. С экономикой дела в Советском Союзе становились все хуже и хуже. И Генеральным секретарем завладела утопическая идея загрузить советскую военную промышленность выпуском «товаров народного потребления» (как показали дальнейшие события, советский ОПК был органически неспособен такую конверсию провести). Для перевода промышленности «на мирные рельсы» нужно было если не остановить, то хотя бы замедлить гонку вооружений. Кстати говоря, к тому времени военные и промышленность уже предложили как «асимметричные», так и «симметричные» ответы на рейгановскую СОИ. И те, и другие были очень недешевы и могли окончательно добить советскую экономику.

9 октября 1986 года. Визит Михаила Горбачева в Рейкьявик. Фото: EastNews

Второй причиной было приближение намеченного на 1987 год саммита в США. В отличие от Рейгана, Горбачев, претендовавший на роль новатора в международных делах, не мог допустить, чтобы встреча на высшем уровне закончилась ничем. Генеральный секретарь весьма активно требовал от МИДа и Минобороны новых революционных предложений. И тут его единомышленники обнаружились не где-нибудь, а в Генеральном штабе. С весны 1984 года маршал Ахромеев вместе с начальником договорно-правового управления Минобороны Николаем Червовым и его замом Виктором Стародубовым трудились над — ни больше, ни меньше — программой всеобщей и полной ликвидации ядерного оружия. При этом, утверждают они в своих мемуарах, речь вовсе не шла о ритуальном «мирном наступлении Страны Советов», банальной пропагандистской кампании, приуроченной к очередному партсъезду. Утверждается, что эти предложения сопровождались серьезными расчетами (в основе которых лежало советское превосходство в области обычных вооружений). В какой-то момент к работе подключился (опять же в обстановке полной секретности и в личном качестве) еще остававшийся при должности первый замглавы МИДа Георгий Корниенко.

Предложения были готовы уже к встрече в Женеве, однако военные решили их попридержать, посмотреть, куда будет дуть ветер. К лету 1986 года в его направлении сомневаться уже не приходилось. И Ахромеев, доложив сперва предложения министру обороны Соколову, отправил с ними генерала Червова к Генсеку, отдыхавшему в Гаграх. Горбачев немедленно дал добро. Ахромеев, Червов и Стародубов утверждают в своих воспоминаниях, что речь шла о детально разработанном плане. Однако здесь остается верить им на слово: до сих пор эти предложения известны лишь в виде двух страниц машинописного текста.

Военное ведомство страшно гордилось тем, что «уделало» дипломатов. Вряд ли стоит удивляться, что профессиональные переговорщики отнеслись к тому, что некто стал армейскими сапогами попирать тонкую материю советско-американских контактов, мягко говоря, критически. Генералы первоначально предлагали такой план сокращений: на первом этапе ликвидировалось все тактическое ядерное оружие, на втором — средства средней дальности, на третьем — стратегические вооружения [1].

«План вязал все ядерное оружие любого класса в один тугой узел и ставил затем его развязку в зависимость от решения проблемы демилитаризации космоса. Его реальным следствием могла бы быть только блокада переговоров по всем направлениям. Более того, этот план в том виде, как он был предложен, ломал бы всю систему ведущихся переговоров. Надо было начинать переговоры по тактическому ядерному оружию, так как оно подлежало сокращению в первую очередь, а таких переговоров никто нигде не вел. Только потом надлежало решать проблему вооружений средней дальности и лишь затем сокращать стратегические вооружения. Короче, всю Женеву и Вену, где велись до тех пор переговоры, требовалось полностью перестроить… Вызывало подозрение, что с помощью красивой и масштабной инициативы хотят уйти от решения каких-либо вопросов ядерного разоружения вообще…» [2] — констатировал советский посол Квицинский.

И дипломаты немедленно ответили. «Мы, переговорщики, выработали следующий план действий. Трехэтажную схему ликвидации ядерного оружия, видимо, придется принять — никуда от нее не денешься, раз ее поддержал Горбачев, хотя это чистейшей воды пропаганда. Надо только теперь, если возможно, сделать конкретным и реалистичным первый ее этап, включив в него все наши предложения о ликвидации советских и американских РСД (ракеты средней дальности.Ред.) в Европе, 50-процентном сокращении СНВ, запрещении испытаний ядерного оружия и т.д. Причем изобразить их так, чтобы они не были связаны со всей программой, а могли осуществляться независимо от согласия Запада на второй и третий этапы», — вспоминает Гриневский [3] (Олег Гриневский, посол по особым поручениям МИД СССР.Ред.). Возражения «переговорщиков» были для генералов и неожиданны, и неприятны.

Казалось бы, авторитет их соавтора, всесильного заместителя министра иностранных дел Георгия Корниенко должен был в зародыше подавить любую критику. Однако в итоге амбициозные предложения были отданы на доработку спецам-переговорщикам, которые их существенно переиначили. Явно желая преуменьшить масштабы поражения в межведомственной борьбе, генерал Виктор Стародубов описывает происходившее как малозначительную заминку. Мол, при рассмотрении в Генштабе на межведомственной рабочей группе предложения военных «неожиданно вызвали критику со стороны главы советской делегации на переговорах по ЯКВ (ядерно-космические вооружения. — Ред.) посла В.П. Карпова, который усмотрел несоответствие некоторых промежуточных сроков реализации программы с уже утвержденными положениями указаний для переговоров по ЯКВ в Женеве. Несоответствие удалось устранить, но график потерял свою первоначальную стройность» [4].

Дело здесь было, конечно, не в стройности. В окончательном варианте советских инициатив стратегические силы и средства средней дальности поменялись местами с тактическим ядерным оружием. Так теперь уже на первом этапе в течение 5–8 лет СССР и США должны были вдвое сократить ядерные вооружения, достигающие территории друг друга. На остающихся у них таких носителях сохранялось не более чем по 6000 зарядов. Подчеркивалось, что такое сокращение возможно только при взаимном отказе СССР и США от создания, испытаний и развертывания ударных космических вооружений. Тогда же полностью должны были быть ликвидированы все ракеты средней дальности СССР и США в европейской зоне. Советский Союз отказывался от требования внести в зачет ядерное оружие Англии и Франции, настаивая лишь на том, что эти вооружения не должны наращиваться.

На втором этапе, который должен был начаться не позднее 1990 года и продлиться следующие 5–7 лет, остальные ядерные державы берут обязательство заморозить все свои ядерные вооружения, а также не иметь их на территориях других стран. СССР и США в этот период продолжают сокращения, о которых они договорились на первом этапе, а также осуществляют дальнейшие меры по ликвидации своих ядерных вооружений средней дальности и замораживают свои тактические ядерные средства. После того как СССР и США заканчивают сокращение на 50 процентов своих соответствующих вооружений на втором этапе, предпринимается еще один радикальный шаг — всеми ядерными державами ликвидируется тактическое ядерное оружие, то есть средства с дальностью (радиусом действия) до 1000 километров. Был бы установлен запрет на создание неядерных вооружений, основанных на новых физических принципах, которые по своим поражающим способностям приближаются к ядерным или другим средствам массового уничтожения. Наконец, третий этап начинается не позднее 1995 года, в ходе которого завершается ликвидация всех еще оставшихся ядерных вооружений. Ликвидация тактического ядерного оружия сдвигалась на третий последний этап, что давало дипломатам некоторое время на выработку способов учета тактического ядерного оружия (справедливости ради заметим, что эта задача не решена до сих пор).

Все это получило название Программы полной ликвидации ядерного оружия.

15 января 1986 года Анатолий Добрынин (посол СССР в США. — Ред.) передал госсекретарю срочное письмо Горбачева Рейгану и предупредил, что через несколько часов Генеральный секретарь выступит с эпохальными предложениями. В Вашингтоне оценили масштаб и внятность новых советских предложений. Пол Нитце (специальный советник президента и государственного секретаря по контролю над вооружениями.Ред.), этот признанный мастер сложных дипломатических схем, был просто очарован. «Хотел бы я знать, кто автор этого художественного произведения?» [5] — задал он риторический вопрос. Вряд ли он предполагал, что через несколько месяцев будет вести прямые переговоры с маршалом Ахромеевым. Понятно, что и в ЦРУ, и в Пентагоне отнеслись к советской инициативе крайне отрицательно. Там тут же вспомнили о гигантском превосходстве СССР в обычных вооружениях. Ричард Перл (заместитель министра обороны США по вопросам политики в области международной безопасности. — Ред.) и вовсе не желал обсуждать эти предложения всерьез, доказывая, что речь идет об обычной пропаганде Советов. В ответ госсекретарь рассмеялся: «У вас проблема. Президент считает это хорошей идеей» [6].

Ричард Перл и Пол Нитце. Фото: Gisbert Paech / Getty Images

Рейгану, искренне хотевшему избавить человечество от ядерного оружия, идея Горбачева в самом деле очень понравилась. Когда Шульц (Джордж Шульц, госсекретарь США. — Ред.) докладывал о советских предложениях, американский президент вдруг поинтересовался, а зачем, собственно, растягивать все на целых десять лет, нельзя ли побыстрее? Еще через день, выступая на пресс-конференции, он найдет теплые слова для Генсека:

«Мы очень благодарны за это предложение… Фактически это первый случай, когда кто-либо предлагает ликвидировать ядерное оружие» [7].

Забегая вперед, заметим, что это вполне искреннее желание Рейгана отказаться от ядерного оружия (вовсе не разделяемое его окружением) сделает то, что вскоре произойдет в Рейкьявике еще более драматичным. От этого желания просто так было не отмахнуться. И Шульц, вроде бы идя навстречу пожеланиям Рейгана, предложил распотрошить советский пакет, взять из него лишь то, что отвечало американским взглядам. Прежде всего «нулевой вариант» по ракетам средней дальности в Европе. Он считал, что предложение Горбачева следует переработать, добиться глобального нуля и существенных сокращений советских баллистических ракет. То есть сконцентрироваться на первом этапе, который благодаря работе советских дипломатов вполне был встроен тематически в женевские переговоры.

Однако горбачевская программа свежего импульса этим переговорам не дала. Советская сторона упорно требовала разъяснений, насколько далеко готов зайти Вашингтон в своем отказе от «космических вооружений». Американцы же не менее упорно твердили, что их предложения по космосу будут зависеть от конкретики советских предложений по наступательным вооружениям. А Карпов почему-то не называл конкретных цифр сокращений по каждому виду вооружений. То ли не получил разрешения из Москвы, то ли военные по своей привычке просто не желали эти цифры сообщать. А может быть, дипломат школы Громыко считал нужным до последнего придерживать важную для оппонентов информацию. Все это противоречило революционным подходам Горбачева. Кроме того, на темы ядерных вооружений и СОИ стали публично высказываться представители академического мира: Евгений Велихов, Роальд Сагдеев, Георгий Арбатов. И при этом зачастую их высказывания противоречили тому, что заявляли дипломаты в Женеве. Американцы, еще недавно уверенные, что все советские заявления координируются ЦК, теперь приходили к выводу, что в Москве правая рука не знает, что делает левая. Более того, американская делегация стала подозревать, что их советские коллеги относятся к антигорбачевской оппозиции и намеренно занимаются саботажем.

«Сообщи в Москву, — говорил Кампельман (Макс Кампельман — посол и глава делегации Соединенных Штатов на переговорах с Советским Союзом по ядерному и космическому оружию в Женеве с 1985 по 1989 гг.Ред.) Карпову, — они требуют, чтобы мы заплатили, но при этом не показывают, что хотят продать. Ну как если бы у тебя была полная полка шоколадок, но ты не разрешал бы взглянуть на них. А может, они давно прогоркли? Они с миндалем или нет? Договор по ПРО был связан с дальнейшим сокращением наступательных вооружений. Вот мы ждем их уже 14 лет» [8].

Нарастало раздражение и в Москве. «Вы не понимаете, задач, — отчитывал переговорщиков Шеварднадзе (Эдуард Шеварднадзе, министр иностранных дел СССР. — Ред.). — Поймите, нам нужно соглашение сегодня. Мы не можем ждать. Мы не допустим такого совершенно ненормального положения, когда Генеральный секретарь ЦК КПСС выступает с далеко идущими мирными инициативами, в том числе и на съезде партии, а на переговорах все остается без изменений. Происходит разрыв между словом и делом. Если так будет продолжаться и дальше, мы будем вынуждены поменять переговорщиков, которые не сделают соответствующих выводов» [9].

Исландия. Рейкьявик. Президент США Рональд Рейган и Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев перед началом беседы. Фото: Юрий Лизунов, Александр Чумичев / Фотохроника ТАСС

Наконец, Горбачев решил, что наступило время взяться за дело самому. «Помню, был особенно жаркий день, — вспоминает помощник Генсека Анатолий Черняев. — Горбачев сидел в плетеном кресле, в шортах. Поговорили о пустяках, потом я протянул ему «бумагу»: вот, мол, результат вашего поручения (речь шла о концепции будущей встречи с Рейганом).

Он взял, внимательно прочитал. Бросил на стол. Смотрит на меня: «Ну что?» Я в ответ: «Не то, Михаил Сергеевич!» Он: «Да просто дерьмо!» Стал рассуждать. Потом говорит: «Пиши — немедленно подготовить мое письмо президенту Соединенных Штатов с предложением встретиться в конце сентября — начале октября либо в Лондоне, либо — помолчал немножко — в Рейкьявике». Я вытаращил глаза. Спрашиваю: «Почему в Рейкьявике?» Он: «Ничего, ничего: на полпути от нас и от них, не обидно другим великим державам!» [10]

В конце сентября американцы ответили согласием. Горбачев требовал от МИДа и Минобороны подготовить не очередные инструкции для зашедших в тупик женевских переговоров, а нечто масштабное, что могло бы кардинально изменить ситуацию, остановить гонку вооружений, доказать, что СССР кардинально изменил свою внешнюю и военную политику. «Опыт Женевы, Стокгольма и других переговоров показал, что товарищи часто утыкаются в детали, спорят по пустякам, забывая о том, что речь идет о судьбах человечества. Мало ли у нас нерешенных проблем с Америкой? Да черт с ними! Нужно всегда видеть главное» [11], — убеждал Горбачев мидовцев.

Уже перед самым отправлением в столицу Исландии Генеральный секретарь предельно ясно и, заметим, предельно рационально формулировал стоявшие задачи:

«Наша цель — сорвать следующий этап гонки вооружений. Если мы этого не сделаем, опасность для нас будет возрастать.

А не уступив по конкретным вопросам, пусть очень важным, мы потеряем главное. Мы будем втянуты в непосильную гонку, и мы ее проиграем, ибо мы на пределе возможностей. Тем более, что можно ожидать, что очень скоро может подключиться к американскому потенциалу Япония, ФРГ. Поэтому главное — сорвать новый этап гонки вооружений» [12].

В итоге Генеральный секретарь получил к Рейкьявику такие предложения Минобороны и МИДа, какие отвечали его замыслу. По стратегическим наступательным вооружениям: основная позиция (личное предложение М.С. Горбачева) — сократить каждый вид СНВ (МБР, БРПЛ, ТБ) на 50 процентов. В этом случае не надо устанавливать никаких уровней и подуровней. Запасная позиция — сократить СНВ сторон до уровня 1600 стратегических носителей и 6000 боезарядов (американский вариант). Предусматривались уступки: уменьшить число тяжелых МБР наполовину (они, напомним, были только у СССР); засчитывать ТБ с ракетами SRAM (Short-Range Attack Missile) и авиабомбами как «один носитель — один заряд». По ракетам средней дальности — «ноль» в Европе и по 100 боеголовок в Азии и на территории СШA. Уступки: ракеты Англии и Франции, а также американские ядерные средства передового базирования не учитываются. По Договору ПРО взять обязательство о невыходе из него в течение 10 лет при соблюдении всех его положений в том виде, как он был подписан в 1972 году. Исследования и испытания в области СОИ ограничить рамками лабораторий. При этом военные чрезвычайно жестко увязали возможность сокращения с гарантированным ограничением на СОИ. «Сейчас, в 1991 году, могу откровенно сказать: именно исходя из такой твердой увязки предстоящих сокращений СНВ с выполнением обеими сторонами Договора по ПРО 1972 года министр обороны С.Л. Соколов и начальник Генерального штаба дали тогда согласие на столь существенные изменения в нашей позиции» [13], — вспоминал Ахромеев.

В двадцатых числах сентября советский посол Александр Косарев нанес неожиданный визит исландскому премьеру, в ходе которого тот узнал, что через две недели его тихому острову предстоит принять самых высокопоставленных в мире гостей. Американский посол оказался не в курсе, из Вашингтона информация до него еще не дошла. И вот к 11 октября в Рейкьявик прилетели делегации СССР и США. Надо сказать, что в тот раз советская сторона обошла американцев по части организации. К побережью подогнали морской паром «Георг Отс», в каютах которого с относительным комфортом разместились Горбачев с сопровождавшими его многочисленными лицами. Рейган же занял весьма скромную квартиру американского посла, остальные разместились по отелям. Для переговоров же, как пишет Гриневский, выбрали стоявший изолированно (что понравилось охране обоих лидеров) дом — Хофди Хаус. Дипломаты не знали, что еще в 1952 году британское правительство продало домик, который до этого служил резиденцией посла.

По причине присутствия там… приведений, которые издавали необъяснимые шумы.

Теперь эти незнаменитые исландские призраки могли наблюдать, как делается большая политика.

Все — и исследователи, и непосредственные участники событий — признают, что американцы были совсем не подготовлены к сюрпризу, подготовленному советской стороной. «Во многих отношениях Нитце и его американские коллеги были плохо подготовлены для этой встречи, — пишет, к примеру, Строб Тэлботт (известный американский журналист, дипломат и политолог.Ред.). — Они ожидали куда менее амбициозную повестку. Знай они заранее, что их ожидает, они бы резко разделились по поводу того, какой должна быть ответная позиция» [14].

11 октября все началось со встречи лидеров один на один (если не считать переводчиков и дипломатов, которые вели запись беседы). Горбачев попытался сразу приступить к делу: «Главные вопросы, которые беспокоят обе стороны, как отвести ядерную угрозу, как выйти на конкретные договоренности… По этим проблемам сказано много слов, они детально обсуждались и обсуждаются на переговорах по ЯКВ в Женеве. Однако на этих переговорах наблюдается почти что тупик. Поэтому мы пришли к выводу о том, что нужна срочная встреча с Вами, чтобы дать мощный импульс этому процессу, позволить нам выйти на договоренности, которые могли бы быть заключены во время нашей следующей встречи в США» [15]. Рейгану не оставалось ничего, кроме как согласиться.

Михаил Горбачев, переводчик, Эдуард Шеварнадзе, Рональд Рейган, переводчик и Джордж Шульц во время первой встречи в Рейкьявике 11 октября 1986 г. Фото: Ronald Reagan Library / Getty Images

А потом, свидетельствуют очевидцы, пока Горбачев пространно освещал общую ситуацию в мире, американский президент потерял, похоже, нить разговора. Когда пришло время ему что-то говорить в ответ, он, ну точь-в-точь «дорогой Леонид Ильич», стал перебирать свои карточки и рассыпал их. А Горбачеву не терпелось изложить кому-то понимающему новые советские инициативы. Поэтому он и предложил позвать немедленно глав дипломатических ведомств. Он по пунктам изложил Шульцу предложения СССР. Ясно, что Рейган, который не разбирался в деталях, вряд ли что-то понял. В конце концов, президент, очевидно найдя нужную карточку, стал в очередной раз объяснять, как будет хорошо, если Москва согласится с работами по СОИ. Ведь, во-первых, «представители обеих стран будут иметь право присутствовать на испытаниях, а если испытания покажут возможность создания оборонительной системы, то мы возьмем обязательство поделиться (этими разработками.А. Г.)» [16]. А во-вторых, «нас обвиняют в намерении заполучить возможность для первого удара, но предлагаемый нами договор требует уничтожения баллистических ракет еще до развертывания оборонительной системы. Стало быть, первый удар будет невозможен» [17].

Горбачев, очевидно, сделал вывод, что Рейган просто ничего не понял. Он предложил прерваться, дабы американская сторона изучила советские инициативы. В маленькой, защищенной от прослушивания комнатке американского посольства, которую дипломаты прозвали «пузырем», Шульц докладывал о новых предложениях Горбачева: «Он бросал подарки к нашим ногам. Точнее, выкладывал на стол — уступку за уступкой!» Нитце посчитал, что это лучшие советские уступки, которые американцам предлагали за последние 25 лет. Впрочем, на Рейгана это большого впечатления не произвело. Его волновала лишь судьба его любимого детища: «Боюсь, он просто хочет убить СОИ». При этом президента явно забавляло сидение в «пузыре» с его прозрачными стенками: «Ну, если пустить сюда воду, может быть, можно было бы держать здесь золотых рыбок» [18].

Если Генеральный секретарь рассчитывал, что после перерыва американцы, осознав размер советских уступок, начнут их обсуждать, то он ошибался. Американский президент стал читать по бумажке прежнюю американскую позицию, которая уже не раз звучала на переговорах. Он предлагал невыход из Договора по ПРО в течение семи с половиной лет, но оговаривал возможность продолжать исследования в области СОИ. И снова обещал поделиться технологиями с Советским Союзом.

Горбачев явно начал терять терпение:

«Извините, господин президент, но Вашу идею поделиться СОИ я не воспринимаю серьезно. Вы не хотите поделиться даже нефтяным оборудованием, автоматическими станками или оборудованием для молокозаводов, а поделиться СОИ — это была бы вторая американская революция… Давайте будем реалистами и прагматиками. Так надежнее» [19].

Единственным позитивным результатом было решение назначить группу экспертов, которые могут попытаться выработать в течение наступавшего вечера и грядущей ночи проект документа, где были бы сформулированы основные положения будущего договора.

Если главным переговорщиком с американской стороны был назначен все тот же Пол Нитце, то во главе советской группы Генсек поставил не дипломата, а военного — начальника Генерального штаба маршала СССР Сергея Ахромеева. Горбачев, стремившийся встряхнуть ход переговоров, здесь не ошибся. Факт, что советских переговорщиков возглавляет второй по должности военачальник страны, сам по себе поднимал статус этих консультаций. «Для Нитце, — пишет Тэлботт, — длившиеся всю ночь переговоры были одной из высших точек карьеры. Его партнером был высший советский военачальник, действовавший по прямым инструкциям Генерального секретаря коммунистической партии, который в свою очередь следил за переговорами из своего штаба, развернутого на борту советского корабля… Нитце и Ахромеев спорили по главным стратегическим вопросам: Что определяет стабильность в стратегическом балансе? Что точно является взаимосвязью между обороной и нападением? Как эта взаимосвязь может быть определена, структурирована и реализована посредством контроля над вооружениями?» [20]

Особый оттенок происходящему в глазах американцев придавало и то, что буквально накануне Рейган получил доклад ЦРУ, где говорилось, что против Горбачева готовится заговор высших советских военных. И вот теперь они впервые лицом к лицу встретились с представителем военной элиты СССР. И он немало поразил их.

В первый день переговоров, когда члены делегаций болтали, ожидая, когда закончится встреча один на один, маршал буквально огорошил госсекретаря США. «Я — последний из могикан», — сказал он мне. «Что Вы имеете в виду?» — спросил я, будучи немало озадаченным. Память возвращала меня к книге Джеймса Фенимора Купера. Он объяснил, что является последним военачальником на действительной службе, кто воевал против нацистов во время Второй мировой войны. «Но эта фраза «последний из могикан», ее-то вы откуда взяли?» — спросил я. «Из детства, я вырос на приключенческих романах Джеймса Фенимора Купера». Это подтолкнуло госсекретаря к чуть ли не философским обобщениям: «Литература может соединять культуры». Подумал я. Этот советский военный более непринужден, более открыт и готов для откровенного разговора, чем профессиональные переговорщики, с которыми мы обычно имели дело. Мы считали Ахромеева человеком, понимающим историю и осведомленным в американских подходах» [21]. Справедливости ради следует заметить, что Шульц просто не знал, что Купер был одним из любимейших писателей многих поколений советских детей и подростков. Подавляющее большинство советских генералов читали его книги. Делать из этого далекоидущие выводы относительно Ахромеева было, конечно, ошибкой.

У Нитце было свое отношение к главе советского Генштаба. Он внимательно следил за выступлениями маршала в печати. Так, ему показалось, что статья Ахромеева, опубликованная в «Правде» летом 1985 года, хоть в ней и были все дежурные инвективы в адрес США, содержала также и намеки на то, что есть пространство для переговоров. И вот теперь, когда в восемь вечера делегации собрались в небольшой комнате, где днем общались Рейган и Горбачев, им предстояло выяснить, есть ли поле для согласия. Во вступительном слове Ахромеев сказал, что он не дипломат, а профессиональный военный (подразумевалось, очевидно, что он любит ясность и краткость). Маршал предложил не терять время на изложение старых и набивших оскомину аргументов. Более того, как пишет Тэлботт, он осаживал своих гражданских коллег — академика Георгия Арбатова и посла Виктора Карпова — когда те пытались затеять «философскую дискуссию» или «дать отпор». Удивительное дело, маршал явно пытался играть роль «хорошего копа», оставляя другим изображать «плохого».

С.Ф. Ахромеев. Фото: Александр Чумичев / Фотохроника ТАСС

Как и следовало ожидать, первый спор возник вокруг горбачевского предложения о 50-процентном сокращении СНВ. СССР считал возможным сократить наполовину каждый из элементов «триады» — МБР, ПЛАРБ (расшифровывается как «подводная лодка атомная с ракетами баллистическими».Ред.) и ТБ. Американцы тут же потребовали ввести подуровни для каждого вида вооружений, так как механическое сокращение каждой «ноги» триады привело бы к фиксации советского превосходства в наземных баллистических ракетах. «Как маршал Советского Союза, — говорил Нитце Ахромееву, объясняя свою позицию, — вы должны понимать, что между бомбой свободного падения на В-52 и разделяющейся головной частью SS-18 есть большая разница».

«Мы уже готовы сокращать МБР, — отвечал Ахромеев (согласно плану, Горбачев должен был представить конкретные цифры на следующий день), — однако ваши подуровни и прочая арифметика требуют от нас еще больших сокращений». Маршал утверждал, что американские предложения, в случае если бы они были приняты, заставили бы СССР менять структуру своих ядерных сил. Все то время, пока Ахромеев спокойно вел свои разъяснения, Виктор Карпов становился все мрачнее, периодически закатывал глаза и делал театральные вздохи. В общем выражал неодобрение тому, как военачальник ведет дело, позволяя американцам использовать старые аргументы, не давая при этом им решительного отпора. Было ясно, что Ахромеев хочет достичь результата, и уловки из арсенала Громыко кажутся ему излишними.

На помощь ему пришел Нитце, который предложил рассмотреть американские подуровни предметно, тут же поднял возможный потолок с 3000 боеголовок на МБР до 3600. И тут уже начался конфликт среди американцев. Эдвард Рауни (американский посол, генерал, член делегации США.Ред.) потребовал прерваться. Когда американцы вышли в другую комнату, он набросился на Нитце за то, что тот дал Советам целых 600 дополнительных боеголовок.

«Ахромеев хочет результата, я должен предложить ему хоть что-нибудь», — объяснял мастер переговоров свою стратегию. «Но МБР — это же фирменное блюдо Советов. Отступать здесь глупо и опасно», — настаивал Рауни, которого поддержал Перл.

«Вы заставляете меня быть таким же упертым, как Советы в худшие времена, — отбивался Нитце, — я просто в бешенстве».

Но делать было нечего, ему не оставалось ничего другого, как начать излагать американские предложения, уже звучавшие на женевских переговорах. Ахромеев тут же попросил перечислить лишь позиции, которые отличаются от того, что было внесено в сентябре. Нитце после неловкой паузы был вынужден признать, что никаких отличий нет. И добавил, что это потому, что американские предложения были правильными [22].

Поскольку тупик был налицо, Ахромеев попытался было перейти к обсуждению американского варианта (который для советской делегации был запасным и, стало быть, приемлемым) — после сокращений у сторон должно остаться по 1600 носителей и 6000 боезарядов. Однако воспротивился посол Виктор Карпов, который считал, что для предъявления этой позиции время еще не наступило.

Около двух часов ночи маршал предложил прерваться на час. Делегации отправились к начальству за новыми директивами. После доклада Ахромеева Горбачев дал согласие на оглашение запасного варианта по СНВ. Заодно он разрешил пойти на самую крупную уступку из числа запланированных — на засчет каждого тяжелого бомбардировщика с ракетами SRAM и ядерными бомбами на борту как одного носителя и одного ядерного боезаряда.

В то же самое время американские эксперты разбудили госсекретаря. Было холодно, встречая неожиданных гостей, Шульц натянул свитер прямо на пижаму. А Нитце с воодушевлением рассказывал, что наметился серьезный прогресс. Ахромеев вроде бы склоняется к тому, чтобы принять американскую позицию о «потолках» 1600 и 6000 (Нитце не знал, что Москва заранее предусмотрела свое согласие). Нитце, очевидно, чтобы укорить своих скептически настроенных коллег, разразился очередным панегириком советскому маршалу: «Ахромеев — первоклассный переговорщик. Коммунизм — порочная система, и она падет. Но маршал Сергей Ахромеев — человек огромного мужества с твердым характером. Если кто-то и может помочь СССР в его лучших устремлениях, так это он» [23]. То, что Ахромеев «договороспособен» не мог не признать даже Перл. В результате разговора с госсекретарем американская позиция не претерпела существенных изменений. Однако Нитце получил свободу рук. «Это твоя рабочая группа, — сказал госсекретарь, — это не встреча, на которой у каждого право вето. Нет требования или правила, чтобы решение у нас принималось единогласно» [24].

В половине четвертого утра снова приступили к переговорам. Ахромеев объявил, что «во имя мира и доброй воли» советская сторона соглашается на 6000 боезарядов и 1600 носителей. При этом СССР обещал существенное сокращение тяжелых ракет. Делегации было вновь заспорили о подуровнях. В конце концов, так как время поджимало, договорились оставить этот вопрос для будущих переговоров. В целом договорились даже по ракетам средней дальности, оставив нерешенным лишь вопрос о ракетах в Азии.

Потом переговорщики уперлись в тему морских крылатых ракет большой дальности. «Американцы уклонялись вообще от обсуждения этой проблемы в рамках СНВ. После длительной и упорной борьбы (запомнилась в связи с этим острая полемика с тогдашним заместителем министра обороны США Р. Перлом) договорились о том, чтобы КРМБ (крылатые ракеты морского базирования. Ред.) учитывались отдельно, что должно быть оформлено документом в виде приложения к будущему договору по сокращению СНВ. Сторонам предстояло определить формы контроля развертывания КРМБ. В результате упорных и долгих переговоров удалось тогда подойти к решению проблемы КРМБ именно в таком виде» [25].

Это была существенная уступка со стороны американцев, очевидно, Нитце воспользовался своими полномочиями.

Наконец подошли к главному противоречию — вопросу о ПРО. Очевидно, предвидя, что здесь переговоры ни к чему не приведут, дальновидный Нитце всячески откладывал обсуждение этой проблемы, пытаясь накопить некий потенциал согласия, от которого было бы грустно отказываться. Советская позиция заключалась в том, что стороны должны взять обязательство ни при каких обстоятельствах не выходить из Договора по ПРО в течение, по крайней мере, 10 лет. Спустя 10 лет, если какая-либо из сторон потребует такого выхода, должны были бы начаться переговоры о дальнейшей судьбе Договора по ПРО 1972 года. «Этим самым, — объясняет Ахромеев, — Советский Союз создавал для себя определенную гарантию (в условиях, когда он идет на такие радикальные сокращения ядерного оружия), что, в случае расторжения Договора по ПРО, США не могли бы резко обойти нас в этой области и достичь над нами военного превосходства. Это положение, наряду с крупными подвижками в области СНВ и ССД, было сердцевиной всей советской позиции на переговорах в Рейкьявике» [26].

Логика советской трактовки Договора по ПРО была предельно ясна — это международное соглашение полностью запрещает создание системы противоракетной обороны всей страны. Стало быть, Вашингтон должен в принципе отказаться от СОИ, которая и предполагала защищать от ракетных атак всю территорию США. Американцы же имели предельно ясное указание Рейгана — не соглашаться ни с чем, что могло бы ограничить работы над СОИ даже на ближайшее десятилетие, когда США вроде бы обязались из Договора по ПРО не выходить. При этом они, явно игнорируя букву этого Договора, настаивали на его «широком толковании», которое будто бы разрешало ведение научно-исследовательских и конструкторских работ.

Ахромеев пытался представить как уступку согласие СССР на ведение работ по СОИ, если те будут вестись исключительно в лабораториях, без испытаний в космосе. Насколько можно понять, эта уступка большого впечатления на американскую сторону не произвела. Только Перл поинтересовался, как русские отнеслись бы к появлению лабораторий в космосе. Советская сторона отнеслась к этому как к неудачной шутке. После чего не оставалось ничего другого как закончить работу, констатировав, что, несмотря на прорывные договоренности по вопросу СНВ и готовность решить сохраняющиеся проблемы по ракетам средней дальности, противоречия по ПРО не позволили выработать общий документ. В заключение Ахромеев не мог не выразить восхищение выносливостью 79-летнего Пола Нитце, который всю ночь вел напряженные дискуссии. Сам Нитце позже, вспомнив английскую поговорку, назовет эти ночные бдения попыткой «сделать из свиного уха шелковый кошель». «При этом кошельком было беспрецедентное по своим масштабам соглашение о сокращении ядерного оружия, а свиным ухом — рейгановская СОИ» [27], — язвительно и точно добавит Тэлботт.

Было около шести утра, когда делегации отправились докладывать начальству. Горбачев, вспоминает Ахромеев, затребовал его к себе, даже не дав умыться. Маршал доложил о результатах и высказал мнение, что переговоры могут провалиться: советская сторона практически исчерпала свой лимит уступок, а американцы по ПРО так и не сдвинулись. После дискуссии, пишет маршал, «была избрана, по-моему, правильная тактика: показать еще раз американцам всю крупномасштабность и значимость наших предложений, а также и то, что всю ответственность за безрезультатность переговоров придется нести им» [28].

Совсем иначе Шульц принимал Нитце: «Чертовски здорово! Это ровно то, за чем мы ехали… Великолепная ночная работа, Пол». «Я долгие годы не получал такого удовольствия», — отвечал Нитце. И стал рассказывать о том, кто из экспертов, как себя проявил: «Ахромеев — очень крепкий. Великий парень. Карпов просто дымился. Арбатов был ужасен. Ну а у нас Рауни был очень недоброжелательным» [29].

К немалому удивлению Шульца, лидеры двух стран, когда встретились на второй, завершающий, день переговоров, заявили о своем разочаровании ночной работой. Рейгану не понравились договоренности по ракетам средней дальности:

«Я не могу допустить создания ситуации, когда мы сократим эти ракеты до нуля в Европе и не произведем пропорционального сокращения советских ракет в Азии. Вопрос здесь в ракетах SS-20. Они мобильны, легко могут перебрасываться с одного места в другое, их наличие оказывает влияние на наших азиатских союзников, не говоря уже о союзниках в Европе» [30].

В конце концов Горбачев согласился на ликвидацию всех советских и американских РСД (ракет средней дальности. Ред.) в Европе, на замораживание числа ракет дальностью менее 1000 км, а также на сохранение 100 боеголовок на советских РСД в азиатской части СССР и соответственного числа боеголовок на таких ракетах в США.

Советского лидера интересовало только одно: возможность затормозить СОИ. Горбачев же вполне ясно указывал, что исчерпал возможность уступок, что очередь теперь за Рейганом: «Сейчас сложилась уникальная ситуация для американской администрации. Такого положения в том, что касается выдвижения Советским Союзом крупных компромиссных предложений, не было еще год назад, не говоря уже о двух-трех годах. Тогда у меня просто не было такой возможности. Не уверен, что она у меня останется через год или два-три… Я все жду, когда же Вы начнете делать мне уступки!» [31]

Он в очередной раз пытался достучаться до Рейгана: «Раз мы согласились заняться глубокими сокращениями ядерных вооружений, то мы должны создать такое положение, при котором не то что фактически, но и даже в мыслях не должно быть сомнений в том, что другая сторона захочет поколебать стратегическую стабильность, обойти договоренности… А отсюда — ключевая задача укрепления режима ПРО. Мы предлагаем взять обязательство не использовать в течение 10 лет имеющееся у сторон право выхода из Договора по ПРО <…> и сделать запись о том, что лабораторные исследования в области СОИ не будут запрещаться» [32].

11 октября 1986 года. Горбачев и Рейган в Рейкьявике. Фото: EastNews

Но для Рейгана, как напишет позже Джек Мэтлок (американский дипломат, посол США в СССР в 1987–1991 гг.Ред.), сама возможность ограничить СОИ выглядела как предложение бросить в огнедышащее жерло вулкана свое любимое дитя. Он оставался глух к аргументам Горбачева.

Первоначально в этот день предполагалась лишь одна встреча лидеров, окончание встречи в верхах было запланировано на полдень. Между тем явно бесплодная беседа затянулась до полвторого. Горбачев стал подводить черту: «Мы с Вами говорили о возможности крупных сокращений ядерного оружия, но если не будет ясности о судьбе Договора по ПРО, то тогда вся концепция рушится, и мы возвращаемся к прежней ситуации. На этом мы можем закончить встречу» [33].

— Неужели мы должны будем разъехаться ни с чем? — спросил Рейган.

— Фактически да, — ответил Горбачев.

В конце концов генсек предложил прерваться на полтора часа. Может быть, главы дипломатических ведомств с командами экспертов что-нибудь придумают. Рейган соглашается.

Начав новый раунд, Шульц взялся было в очередной раз описывать, как справедлив американский подход. Но Шеварднадзе прерывает его и весьма жестко заявляет: «Перед нами только один вопрос: готов или нет президент США согласиться на 10-летний срок невыхода из Договора по ПРО при строгом соблюдении всех его положений. Если мы договоримся об этом, все остальные вопросы могут быть решены. Если нет — не будет никаких соглашений!» А потом, изменив тон, практически упрашивает американских экспертов.

«Вы творческая личность, неужели Вы не можете придумать что-нибудь эдакое?» — говорит он Максу Кампельману. И тут же обращается к Полу Нитце: «Вы обладаете непревзойденным опытом. Неужели ничего нового не приходит Вам в голову?» И тут неожиданная формулировка приходит в голову самого молодого из американских экспертов полковника ВВС Роберта Линхарда из Совета национальной безопасности при Белом доме. Он, вспоминает Шульц, стал что-то быстро писать на листке бумаги, советуясь с Ричардом Перлом, который сидел рядом и заглядывал ему через плечо. Бумагу сначала передали советнику по национальной безопасности адмиралу Джону Пойндекстеру. Тот прочитал, кивнул и положил ее перед Шульцем. И вот госсекретарь стал вчитываться в каждую строчку, а потом передал бумагу Нитце и Кампельману. Те молча выразили согласие и тогда Шульц, широко улыбаясь, заявил:

— Вы, господин министр, только что видели, как что-то творилось на этом конце стола. Это была попытка некоторых из нас найти выход из возникшего тупика. У меня нет инструкций от президента Рейгана выдвигать подобные идеи, и, возможно, когда он узнает о них, он расшибет мою голову о стену.

И после столь интригующего вступления зачитал текст в качестве неофициального американского предложения:

«Стороны соглашаются ограничиться исследованиями, разработками и испытаниями, разрешенными по договору по ПРО на период в пять лет до 1991 года включительно, в ходе которого будет осуществлено 50-процентное сокращение стратегических ядерных арсеналов. После этого обе стороны продолжат теми же темпами сокращение еще остающихся наступательных баллистических ракет с целью полной ликвидации наступательных баллистических ракет к концу второго пятилетнего периода. При продолжении сокращений соответствующими темпами остаются в силе те же ограничения в связи с Договором по ПРО. В конце этого периода стороны будут иметь право развернуть оборонительные системы» [34].

Подвижка, надо сказать, выглядела вполне обнадеживающей. Американцы соглашались на 10-летний отказ от выхода из Договора по ПРО. Но маршал Ахромеев тут же разглядел ловушку в проекте американского полковника. Во второе пятилетие предполагалось сокращать не «стратегические вооружения», а «стратегические баллистические ракеты».

«У меня возникло сразу две мысли, — вспоминал Ахромеев. — Первая: предложение выдвинуто не для достижения договоренности, а с запросом, для пропаганды, чтобы переложить на нас ответственность за срыв переговоров. Оно американцами выработано не в Вашингтоне, а с ходу здесь, в Рейкьявике, в порядке ответа на наши далекоидущие предложения. Таким образом, идет проба сил. На него нужно отвечать таким же запросным предложением. Моя вторая мысль: предложение как таковое принимать нельзя. Стратегическая авиация у США в несколько раз сильнее, чем наша, и даже в отдаленной перспективе рассчитывать на выравнивание баланса по стратегической авиации, с учетом к тому же географического фактора, нам не приходится. У нас сильнее МБР, которые, однако, предлагается полностью ликвидировать.

Исходя из этого, у меня возникло предложение: нужно предлагать Рейгану не «два нуля» (МБР и БРПЛ), а «три нуля» в течение 10 лет, то есть полную ликвидацию МБР, БРПЛ и тяжелых бомбардировщиков Советского Союза и США. И я его высказал. Нельзя сказать, что оно было сразу подхвачено Горбачевым и другими. Последовало молчание, обдумывание… И вопрос: «На чем основывается предложение?

Ответил: 15 января 1986 года мы высказались за полную ликвидацию ядерного оружия на планете к 2000 году. Наши «три нуля» полностью вписываются в эту программу. После уточняющих вопросов все согласились. Тогда М.С. Горбачев дал указание: «Подготовьте формулировку с конкретным предложением». Сажусь и пишу формулировку. Все вместе — Шеварднадзе, Яковлев, Добрынин, Черняев и я — редактируем ее и передаем руководителю. Тем временем кончается перерыв» [35].

Горбачева вооружают новой формулировкой: «СССР и США обязались бы в течение 10 лет не пользоваться имеющимся у них правом выхода из бессрочного Договора по ПРО и в течение этого периода строго соблюдать его положения. Запрещаются испытания всех космических элементов ПРО в космосе, кроме исследований и испытаний, проводимых в лабораториях. В ходе первых пяти лет этого 10-летия (до 1991 года включительно) будут сокращены на 50 процентов СНВ сторон. В течение следующих пяти лет этого периода будут сокращены оставшиеся 50 процентов СНВ сторон. Таким образом, к исходу 1996 года у СССР и США стратегические наступательные вооружения будут ликвидированы полностью» [36]. При этом, внушают Горбачеву эксперты, в будущем соглашении не должно быть никаких ссылок на право развернуть противоракетную оборону после окончания 10-летнего срока невыхода из Договора по ПРО. Достаточно предложить обсудить этот вопрос в будущем.

Тем временем госсекретарь старался разъяснить Рейгану новые предложения американской стороны. В конце концов, тот понял, что в обмен на ликвидацию советских баллистических ракет можно предложить лишь десятилетнее сохранение Договора по ПРО.

Рейган сказал, что это предложение поражает его воображение: Горбачев «получит свой драгоценный договор по ПРО, а мы получим все его баллистические ракеты. И после этого развернем СОИ в космосе. Это будет уже игра по-новому» [37]. И даже Перл — вечный противник любого разоружения — подтвердил президенту, что такое возможно.

Фото: Юрий Лизунов, Александр Чумичев / Фотохроника ТАСС

В ходе второго заседания Рейган зачитывает предложенную своими экспертами формулировку, объявив, что в ней содержится «самое далекоидущее и важное предложение по разоружению, которое когда-либо делалось в истории человечества». Горбачев тут же предлагает свою, при этом оговаривается, что «мы не подрываем вашу идею СОИ… Мы ставим эту систему лишь в рамки лабораторных исследований… Если после 10-летнего периода вы сочтете необходимым продолжать СОИ, то мы можем это обсудить. Зачем же решать вопрос заранее, сейчас? И зачем заставлять нас подписываться под СОИ? Может быть, у нас будут другие интересы».

Рейган твердит свое, при этом очевидно старается свести разговор к «общечеловеческим темам»: «Если мы устраним полностью ядерное оружие, то почему вас будет беспокоить желание одной из сторон обезопасить себя на всякий случай от оружия, которого у нас с вами больше не будет? Ракеты может создать кто-либо еще, и лишняя гарантия будет уместной. Мы же с вами полностью ликвидируем наше оружие. Я могу представить себе, как через 10 лет мы с Вами вновь соберемся в Исландии для того, чтобы в торжественной обстановке уничтожить последнюю советскую и американскую ракеты. Я уже буду такой старый, что Вы меня даже не узнаете. И спросите изумленно: «Эй, Рон, неужели это ты? Что ты здесь делаешь?» И мы устроим по этому поводу большой праздник.

— А я не знаю, доживу ли я до этого момента, — мрачно шутит Горбачев.

В конце концов Горбачев намекает: «Мы не возражаем сделать приписку к нашему предложению относительно возможности того, что по истечении 10 лет стороны за период в несколько лет постараются найти путем переговоров какое-либо взаимоприемлемое решение проблемы» [38]. Рейган предлагает перерваться, чтобы американские эксперты могли выработать нечто взаимоприемлемое.

Через час он возвращается с новой бумагой. Однако Горбачев тут же увидел, что американцы оставили все прежние ловушки: «У меня к Вам два вопроса в порядке уточнения американской формулировки… Из Вашей формулы исчезло упоминание о лабораторных исследованиях. Это сделано специально?» Рейган вынужден признать, что это не случайно. Зафиксировав это, Горбачев идет дальше по тексту:

«В первой части Вашей формулировки речь идет о стратегических наступательных вооружениях, а во второй — только о баллистических ракетах. Естественно, в стратегические вооружения включаются баллистические ракеты — наземные, подводных лодок, а также бомбардировщики. Почему же во второй части формулировки у Вас говорится только о баллистических ракетах?»

И тут американский президент уступает: «Видимо, мы просто Вас неправильно поняли. Но если Вы хотите именно этого — ладно». В результате происходит то, чего американская делегация всячески хотела бы избежать. Рейган, который в принципе считает любое ядерное оружие «бесчеловечным и аморальным», нащупывает любимую тему — полную ликвидацию ядерного оружия: «Я хочу спросить: имеем ли мы в виду — а я думаю, что это было бы очень хорошо, — что к исходу двух пятилетних периодов будут ликвидированы все ядерные взрывные устройства, включая бомбы, средства поля боя, крылатые ракеты, вооружения подводных лодок, средства промежуточной дальности и т.д.?»

Горбачев, видимо, не веря своим ушам, отвечает: «Мы можем, так и сказать, перечислить все эти вооружения». Рейган тут же уверенно заявляет: «Если мы согласны, что к концу 10-летнего периода ликвидируются все ядерные вооружения, мы можем передать эту договоренность нашим делегациям в Женеве с тем, чтобы они подготовили договор, который Вы сможете подписать во время Вашего визита в США» [39].

В этот момент человечество, правда, приблизилось к поворотному моменту в истории: два государства, обладавшие тогда 98 процентами всего ядерного оружия, были готовы объявить планы его ликвидации в течение ближайших 10 лет.

Госсекретарь позже подвергнется в США самой жесткой критике за то, что он сидел, молчал и не пытался остановить президента. Он оправдывался тем, что такое решение прямо вытекало из многочисленных заявлений Рейгана.

Через несколько лет, в конце 1980-х, уже покинув свою должность, Шульц в беседе с Шеварднадзе скажет: «Когда наши лидеры, каждый по-своему, заговорили о мире без ядерного оружия, эксперты считали, что они не правы, что это недостижимая цель. Но эксперты не поняли, что Рейган и Горбачев почувствовали одну важную вещь: этого хотят народы, это отвечает их чаяниям» [40].

Если посмотреть на вещи объективно, неизбежно понимаешь: даже если бы Горбачев и Рейган подписали такое соглашение в Рейкьявике, было ничтожно мало шансов на то, что оно могло бы быть реализовано. Не случайно одна возможность отказа от ядерного оружия вызвала бурю критики в США. Ведь такое решение, заявляли в Пентагоне, привело бы к кардинальному изменению в балансе сил на планете. И не в пользу США: у СССР было тогда многократное превосходство в обычных вооружениях. Позже мы увидим, что при попытке обсуждать эти прорывные инициативы на переговорах в Женеве американцы отказались не только от идеи полной ликвидации ядерного оружия, но и решили сохранить значительное количество баллистических ракет.

Между тем возможность исторического прорыва в области ядерного разоружения свелась к согласию одним-единственным словом в итоговом документе или отказу от него. Это было слово «лаборатории», экспериментами в которых Советский Союз требовал ограничить реализацию СОИ на ближайшие 10 лет.

Рейган стоит просто насмерть: «Вы разрушаете мне все мосты к продолжению моей программы СОИ. Я не могу пойти на ограничения такого плана, как Вы требуете». «В отношении лабораторий, — настаивает Горбачев, — это Ваша окончательная позиция? Если да, то на этом мы можем окончить нашу встречу» [41].

«Да, окончательная», — упрямо держится Рейган.

Поразительно читать, как каждый из лидеров пытается соблазнить собеседника перспективой войти в историю великим миротворцем. «Доверительно и откровенно скажу Вам: если мы подпишем пакет, содержащий крупные уступки Советского Союза по кардинальным проблемам, то Вы станете без преувеличения великим президентом.

От этого Вы находитесь буквально в двух шагах. Если мы договоримся об укреплении режима ПРО, о строгом соблюдении Договора по ПРО и о лабораторных исследованиях, которые не исключали бы работ в рамках СОИ, то это будет успехом нашей встречи», — уговаривает Горбачев. И тут же пугает:

«Если же нет — давайте на этом расстанемся и забудем про Рейкьявик. Но другой такой возможности не будет. Во всяком случае, я знаю, что у меня ее не будет».

Рейган, недаром актер, подпускает еще больше драматизма: «Неужели Вы ради одного слова в тексте отвергаете историческую возможность договоренности?»

— Здесь дело не в слове, дело — в принципе, — отвечает Горбачев. — Ясно, что, если мы идем на сокращения, нам необходимо иметь уверенные тылы.

И тут Рейган неожиданно меняет тональность: «Хочу еще раз попросить Вас изменить Вашу точку зрения, сделать это как одолжение для меня с тем, чтобы мы могли выйти к людям миротворцами».

«Согласитесь на запрещение испытаний в космосе, — отвечает Горбачев, — и мы через две минуты подпишем документ. На что-то другое мы пойти не можем. На что могли — мы уже согласились, нас не в чем упрекнуть».

Рейган: «Жаль, что мы расстаемся таким образом. Ведь мы были так близки к согласию. Я думаю все-таки, что Вы не хотели достижения договоренности. Мне очень жаль».

Горбачев: «Мне тоже очень жаль, что так произошло. Я хотел договоренности и сделал для нее все, что мог, если не больше».

Рейган: «Не знаю, когда еще у нас будет подобный шанс и скоро ли мы сможем встретиться».

Горбачев: «Я тоже этого не знаю».

И уже выйдя из Хофди-Хауса, они обменяются горькими фразами.

Еле скрывая горечь разочарования, Горбачев произнес:

— Господин президент, Вы упустили уникальный шанс войти в историю в качестве президента, который открыл дорогу к ядерному разоружению.

— Это относится к нам обоим.

— Но я не знаю, что я еще мог сделать.

— Я знаю, — бросает Рейган. — Вы должны были сказать «да» [42].

Рейкьявик не привел к прорыву. И вряд ли мог привести. Ведь тот же Рейган ставил перед собой взаимоисключающие цели. «Стало жестокой иронией судьбы то, что желание президента Рейгана избавиться от ядерного призрака, с одной стороны, открыло перспективу ядерного разоружения, а с другой стороны, закрыло ее из-за его упрямого донкихотского стремления реализовать иллюзорную СОИ» [43], — справедливо отмечает Реймонд Гартофф (старший научный сотрудник Институт Брукингса, специалист по контролю над вооружениями.Ред.).

Однако, несмотря на очевидное разочарование, стороны не захотели представлять прошедшее как неудачу. Только Шульц, находясь, видимо, под впечатлением от произошедшего, сказал сгоряча журналистам несколько фраз о фиаско. У Горбачева, который, как вспоминают, просто кипел от возмущения, были заранее заготовлены семь вариантов обличительной речи, которую он, согласно плану, должен был произнести перед двумя тысячами журналистов, собравшихся на пресс-конференцию.

«Первое желание, которое меня обуревало, — разнести американскую позицию в пух и прах, то есть реализовать задуманный еще в Москве план: не пойдут на соглашение, на компромисс во имя мира — разоблачить администрацию США, ее позицию, несущую угрозу всем. Пока шел от дома, где велись переговоры, — метров четыреста — лихорадочно все обдумывал. И не отступала мысль: ведь мы же договорились и по стратегическим вооружениям, и по средним ракетам, это уже новая ситуация, неужто принести все в жертву ради сиюминутного пропагандистского выигрыша? Внутреннее чувство подсказывало — не следует горячиться, надо все осмыслить» [44].

И Горбачев отбросил все заготовки с обвинениями в адрес США. Он в деталях рассказал о перипетиях переговоров заявил: «При всем драматизме Рейкьявика — это не поражение, это прорыв, мы впервые заглянули за горизонт» [45].

Идею быстро подхватил и Рейган: «Поверьте мне, значение встречи в Рейкьявике не в том, что мы не подписали соглашений в конце. Значение в том, что мы сблизились так, как мы это сделали. Прогресс, которого мы достигли, был немыслим всего несколько месяцев назад» [46].

Рейкьявик, несомненно, не был провалом. Шульц пишет:

«Джин выскочил из бутылки. Те уступки, что Горбачев сделал в Рейкьявике, уже нельзя было забрать назад. Мы увидели — до какого предела могут дойти Советы. И эти уступки должны были быть возвращены на стол переговоров. В Рейкьявике мы практически договорились о РСД, определили параметры Договора СНВ» [47].

Но даже не это главное. Возникшая в Женеве «химия», взаимное уважение и интерес между Рейганом и Горбачевым укрепились в Рейкьявике. Американский президент, который исповедовал вполне примитивный антикоммунизм, впервые в жизни тесно, в течение нескольких часов, общался с лидером «империи зла», пытаясь найти взаимоприемлемый выход. Думаю, что именно в Рейкьявике были заложены основы будущей системы контроля над вооружениями.

Михаил Горбачев и Рональд Рейган прощаются у отеля Hofdi в Рейкьявике, после четвертой и заключительной сессии переговоров. Исландия, 12 октября 1986 года. Фото: EastNews

Настоящей звездой на переговорах в Рейкьявике стал Сергей Ахромеев, который представлял собой решительный контраст со стереотипными представлениями о советском военном. Он отбросил (или вовсе никогда не знал) каноны сложных переговорных игр. Он вполне искренне хотел добиться результата и шел к этой цели напрямик, делая лишь те уступки, которые не вели, с точки зрения начальника Генштаба, к смещению стратегического баланса в пользу США. Более того, как пишет Олег Гриневский, ссылаясь на помощника Шеварднадзе Сергея Тарасенко, Ахромеев позже сказал Горбачеву, что «с американскими предложениями можно было в конечном счете согласиться» [48]. Прощаясь, он вдруг попросил у Нитце извинения: «Надеюсь, вы меня простите. Я старался. И не я подвел вас» [49]. А потом добавил и нечто вовсе загадочное: «Каждый должен нести свой крест». Шульц пишет, что весь полет в Брюссель, где ждала непростая встреча с союзниками (те были возмущены перспективой американского отказа от ядерного зонтика над Западной Европой), размышлял над словами маршала. Замечу, что, скорее всего, Ахромеев хотел донести до партнера в общем-то обычную для советского военного мысль: во всем виноваты начальники.

Сам Ахромеев тоже не скрывает своего уважения к американским партнерам Шульцу и Нитце: «На меня эти два американских деятеля уже тогда произвели большое впечатление глубоким знанием рассматриваемых проблем, а также выдержкой и спокойствием. Позже я имел возможность неоднократно убедиться, что эти первые впечатления были правильными» [50].

В одной из завершающих глав совместной с Георгием Корниенко книги (она вышла уже после трагической гибели маршала), подводя итоги своей внешнеполитической деятельности, Ахромеев, отзываясь довольно нелицеприятно о Горбачеве, найдет вполне уважительные слова о Шульце и Нитце: «Джордж Шульц… человек с огромным опытом крупного экономиста, бизнесмена, банкира и дипломата. Имеет широкий взгляд на мир, внимательно следит за процессами, происходящими в мире, и оценивает тенденции их развития. В нем не заметна недоброжелательность к Советскому Союзу, но ясно виден скептицизм по отношению к советскому обществу в целом, и особенно к социалистической экономической системе. Он не против иметь с нами дело, вести его постепенно, неторопливо, обеспечивая в первую очередь интересы США. Как госсекретарь США, он вел дипломатическую деятельность масштабно, честно. Но, работая с ним, зевать нельзя. Дж. Шульц использовал каждый наш промах в пользу США. С таким человеком надо иметь дело, но вести успешно переговоры можно, только будучи хорошо подготовленным. Думаю, он относится к той группе американских деятелей, которая была бы готова развивать с нами и экономические отношения.

…Пол Нитце — своего рода патриарх американской политики и дипломатии в вопросах отношений с СССР. Неизменно корректный, выдержанный, умело отстаивающий интересы США. Блестяще знает предмет переговоров. При этом он издавна, как отмечалось, недоброжелательно относится к Советскому Союзу и к социализму. Когда США необходимо пойти на компромисс с Советским Союзом, П. Нитце, наверное, одним из последних соглашается на него. Переговоры с ним нужно вести предельно осторожно. Малейшую неточность, а тем более ошибку он немедленно использует. Думаю, что он является классическим представителем правого крыла американского общества, которое выступает против радикального улучшения советско-американских отношений, но с которым нам тем не менее постоянно приходится иметь дело. С таким человеком, как Пол Нитце, вряд ли можно завязать дружбу, но он неизменно вызывает уважение как партнер по переговорам» [51].

Пройдет чуть больше года. И эти люди, не добившиеся результата в Рейкьявике, обеспечат подписание Договора по РСМД, практически проделают всю основную работу по СНВ. В условиях, когда взаимное доверие было крайне невысоко, диалог в Рейкьявике впервые позволил участникам переговоров увидеть друг в друге партнеров, людей, занимающихся общей работой с общей целью. И именно поэтому маршал Ахромеев извинялся перед Нитце…


  1. См.: Юлий Квицинский. Время и случай. Заметки профессионала. Москва, Олма-пресс; 1999. с. 447.
  2. Там же
  3. Олег Гриневский. Перелом. От Брежнева к Горбачеву. Москва, Олма-пресс; 2004. с. 323.
  4. Олег Гриневский. Перелом. От Брежнева к Горбачеву. Москва, Олма-пресс; 2004. с. 323.
  5. George Shultz, Turmoil and triumph: my years as secretary of state. New York, N.Y.: Scribner, 1993. p. 699.
  6. Ibid. p. 701.
  7. George Shultz, Turmoil and triumph: my years as secretary of state. New York, N.Y.: Scribner, 1993. p. 701.
  8. Talbott S. The master of the Game: Paule Nitze and the Nuclear Peace Vintage Books, NY, 1988. p. 300.
  9. Олег Гриневский. Перелом. От Брежнева к Горбачеву. Москва, Олма-пресс; 2004. c. 348.
  10. Анатолий Черняев. Шесть лет с Горбачевым: По дневниковым записям. — М.: Издательская группа «Прогресс- Культура»), 1993. с. 105.
  11. Цит. по: Анатолий Черняев. Шесть лет с Горбачевым: По дневниковым записям. — М.: Издательская группа «Прогресс-Культура», 1993. с. 109.
  12. Цит. по: Олег Гриневский. Перелом. От Брежнева к Горбачеву. Москва, Олма-пресс; 2004. с. 473–474.
  13. Сергей Ахромеев, Георгий Корниенко. Глазами маршала и дипломата. Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 года»: Международные отношения; Москва; 1992. с. 115.
  14. Talbott S. The master of the Game: Paule Nitze and the Nuclear Peace Vintage Books, NY, 1988. p. 317.
  15. Диалоги Горбачева и Рейгана представлены в записях переговоров в Рейкьявике, опубликованных в журнале «Мировая экономика и международные отношения» за 1993 год, номера 4, 5, 7, 8.
  16. George Shultz, Turmoil and triumph: my years as secretary of state. New York, N.Y.: Scribner, 1993. p. 760.
  17. Ibidem.
  18. George Shultz, Turmoil and triumph: my years as secretary of state. New York, N.Y.: Scribner, 1993. p. 760.
  19. Запись беседы М.С. Горбачева с Р. Рейганом днем 11 октября 1986 года. МЭиМО № 5, 1993, стр. 90.
  20. Talbott S. The master of the Game: Paule Nitze and the Nuclear Peace Vintage Books, NY, 1988. p. 317.
  21. George Shultz, Turmoil and triumph: my years as secretary of state. New York, N.Y.: Scribner, 1993. p. 763.
  22. Talbott S. The master of the Game: Paule Nitze and the Nuclear Peace Vintage Books, NY, 1988. p. 318–321.
  23. George Shultz, Turmoil and triumph: my years as secretary of state. New York, N.Y.: Scribner, 1993. p. 763.
  24. Ibid, p. 764.
  25. Сергей Ахромеев, Георгий Корниенко. «Глазами маршала и дипломата. Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 года»: Международные отношения; Москва; 1992. с. 114.
  26. Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 года. М.: Международные отношения, 1992. С. 115.
  27. Talbott S. The master of the Game: Paule Nitze and the Nuclear Peace Vintage Books. N.Y., 1988. Р. 18.
  28. Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 года. М.: Международные отношения, 1992. С. 117.
  29. Shultz G. Turmoil and triumph: my years as secretary of state. N.Y.: Scribner, 1993. Р. 764–765.
  30. Цит. по: Гриневский О. Перелом. От Брежнева к Горбачеву. М.: Олма-пресс, 2004. С. 491.
  31. Гриневский О. Перелом. От Брежнева к Горбачеву. М.: Олма-пресс, 2004. С. 492.
  32. Там же.
  33. Мировая экономика и Международные отношения. № 8, 1993. С. 68.
  34. Shultz G. Turmoil and triumph: my years as secretary of state. N.Y.: Scribner, 1993. Р. 766–769.
  35. Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 года. М.: Международные отношения, 1992. С. 118.
  36. Цит. по: Червов Н. Ядерный круговорот: что было, что будет. М.: Олма-пресс, 2001. С. 118.
  37. Talbott S. The master of the Game: Paule Nitze and the Nuclear Peace Vintage Books. N.Y., 1988. Р.??
  38. Мировая экономика и Международные отношения. № 8, 1993. С. 68–71.
  39. Изложено по: Гриневский О. Перелом. От Брежнева к Горбачеву. М.: Олма-пресс, 2004. С. 500–504.
  40. Палажченко П. Дипломатия саммитов: Женева и Рейкьявик глазами переводчика. Индекс безопасности. № 4, 2015.
  41. Гриневский О. Перелом. От Брежнева к Горбачеву. М.: Олма-пресс, 2004. С. 502.
  42. Добрынин А. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.). М.: Автор, 1996. С. 654.
  43. Raymond L.G. The Great Transition: American-Soviet Relations and the End of the Cold War. The Brookings Institution, 1994. Р. 524.
  44. Горбачев М. Жизнь и реформы. Книга 2. М.: Новости. С. 31.
  45. Raymond L.G. The Great Transition: American-Soviet Relations and the End of the Cold War. The Brookings Institution, 1994. Р. 524.
  46. Presidential Documents, Vol. 22 (October 20, 1986). Р. 1387.
  47. Shultz G. Turmoil and triumph: my years as secretary of state. N.Y.: Scribner, 1993. Р. 775.
  48. Гриневский О. Перелом. От Брежнева к Горбачеву. М.: Олма-пресс, 2004. С. 504.
  49. Shultz G. Turmoil and triumph: my years as secretary of state. N.Y.: Scribner, 1993. Р. 774–775.
  50. Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 года. М.: Международные отношения, 1992. С. 239.
  51. Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 года. М.: Международные отношения, 1992. С. 125.

Делаем честную журналистику вместе с вами

Каждый день мы рассказываем вам о происходящем в России и мире. Наши журналисты не боятся добывать правду, чтобы показывать ее вам.

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе - запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься настоящей журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.
#горбачев #рейган #сша #ссср #ядерное оружие #ядерное сдерживание #дипломатия #1986

важно

2 часа назад

«Мы не могли дать воли к борьбе»: Байден выступил с заявлением по поводу Афганистана и заявил, что не жалеет о выводе военных США

Подписывайтесь на нас в соцсетях

Slide 1 of 6

выпуск

№ 90 от 16 августа 2021

Slide 1 of 6
  • № 90 от 16 августа 2021

Топ 6

1.
Сюжеты

Арест со скоростью гиперзвука Что известно об очередном 70-летнем «шпионе»-ученом, изобретателе, генеральном конструкторе Александре Куранове

views

258989

2.
Сюжеты

Вам русским языком было сказано! В России перед выборами вновь начали разыгрывать национальную карту. Обидчиками соотечественников назначены Казахстан и Кыргызстан

views

245045

3.
Комментарий

Вы что там, ошалели все, что ли? О Гордоне, который мечтает стать Познером

views

155412

4.
Сюжеты

Шоу — Путину Как президент встречался с подсадными рабочими башкирского завода

views

149064

5.
Сюжеты

«Сложно говорить с людьми, сидя на золотом унитазе» Следственный комитет заказал ученым методичку, по которой молодежь будут отваживать от протестов. Эксперты объясняют, почему в этом нет никакого смысла

views

124530

6.
Папка отца народов

«Советую приговорить вредителей к расстрелу» Как Сталин разбирался с обидчиками сельского люда

views

120254

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
close

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera