Сюжеты · Общество

«Спасите меня, если можете…»

Война и жизнь швейцарского доктора Марселя Жюно

Этот материал вышел в № 48-49 от 7 мая 2021
Читать номер

Этот материал вышел в
№ 48-49 от 7 мая 2021

08:31, 10 мая 2021Екатерина Гликман, спецкор

523

08:31, 10 мая 2021Екатерина Гликман, спецкор

523

Посещение лагеря военнопленных в Германии. Фото из личного архива Бенуа Жюно

Посвящается тем, кто спасает мир и страну от пандемии

В одном женевском музее есть такой экспонат: фигурка узника, скрюченного в тесной камере. Она сделана заключенным в Мьянме, в 1999 году, из куска желтого мыла. Прутья решетки в этой мыльной камере — из красных ниточек, такие обычно буддисты повязывают на запястья. И вот смотрит на тебя большим глазом бедный обхвативший голову руками человечек… Сильный экспонат.

Выходишь из музея, и за спиной — огромное здание Международного комитета Красного Креста. Таким его и представлял себе молодой швейцарский доктор Марсель Жюно, когда в 1935-м приехал в Женеву из Эльзаса. Но тогда Красный Крест занимал лишь скромную двухэтажную виллу, и в ней было не более десяти комнат, несколько машинисток, три секретаря.

В Африке началась война, нужен был врач, который смог бы координировать работу полевых госпиталей. Про Марселя Жюно, который недавно закончил стажировку как хирург и заведовал клиникой на 270 коек, в Красном Кресте вспомнили неслучайно: ведь, еще будучи восемнадцатилетним, он организовывал помощь голодающим русским детям. И не ошиблись в нем: как бы сильно ему ни хотелось оперировать, но он откликнулся на их зов. Так в свою первую командировку на войну отправился самый, пожалуй, успешный делегат за всю историю Красного Креста.

Марсель Жюно до Красного Креста. Фото из личного архива Бенуа Жюно

Ему был 31 год. У него был шестимесячный отпуск из клиники. Он и предположить не мог, что война для него не закончится захватом итальянцами Абиссинии, что после он окажется на Гражданской в Испании, затем на Второй мировой в Германии, Англии, Польше, Греции и даже в Японии.

«Странный солдат, единственным оружием которого были две конвенции…» —

так он сам себя охарактеризует в написанной им в 1946-м книге «Воин без оружия».

Она читалась бы как авантюрный роман, если бы не комок в горле… Ее тональность удивительна — она очень личная, но скромная, она часто вызывает слезы, но не раздавливает непомерной тяжестью (это он оставил себе). Сильная и убедительная книга. После прочтения хочется немедленно записаться в добровольцы, чтобы где-то кому-то помочь.

Абиссиния

Италия Муссолини захватывает Эфиопию. Современная европейская армия воюет против босоногих солдат.

Эфиопы не берут пленных — им рубят головы. Это варварство.

Итальянские самолеты умышленно бомбят полевые госпитали Красного Креста. Это тоже варварство.

Рискуя жизнью, доктор мечется по стране, от одного разбомбленного госпиталя к другому. Он все еще надеется, что летчики ошиблись. Но это невозможно — с высоты две тысячи метров не заметить громадный красный крест на крыше госпиталя.

Наконец, итальянцы применяют запрещенное химическое оружие — иприт.

«Я вдруг услышал вдалеке какие-то странные протяжные стенания, жуткие звуки, вселившие в меня ужас. Раздирающий душу жалобный напев то усиливался, то затихал в медленном непрерывном ритме.

Я побежал, задыхаясь, вперед, чтобы узнать, что это такое. Когда я миновал вершину и оказался в узком пространстве между холмом и убежищем императора, эти звуки стали громче и отчетливее.

— Абет… Абет… Абет… (Сжалься над нами… Сжалься над нами…)

На земле между деревьями везде лежали люди, тысячи людей. Я подошел ближе. Потрясенный, я увидел страшные гноящиеся раны на ногах и истощенных телах. Обожженные ипритом люди умирали.

— Абет… Абет…

Монотонный ритмичный плач был обращен к убежищу императора. Но кто мог сжалиться над ними? Кто мог облегчить их страдания? Врачей здесь не было, наши полевые госпитали уничтожены. Не было медикаментов, вообще ничего, для того чтобы оказать им помощь и хоть как-то позаботиться об этих несчастных людях. Даже те, кто смог повернуться ко мне, уже не видели меня. Я ничем не мог им помочь.

Вскоре стемнело, и всю ночь одинокий и бессильный что-либо сделать император слышал бесконечные и безысходные стенания:

— Абет… Абет…»

В Абиссинии. Фото из личного архива Бенуа Жюно

Марсель Жюно шлет в Женеву отчеты — требует сообщить об этом в Лигу Наций — но им не дают хода. Красный Крест осторожничает.

В Абиссинии доктор усвоил адский урок.

Видеть, но молчать, не отвечать, не комментировать. Оставаться беспристрастным. Не произносить ни одного лишнего слова. Идти на компромисс, чтобы спасти хоть кого-то. Это с воюющими сторонами.

Видеть и кричать, но получать один и тот же ответ: мы должны соблюдать принцип нейтральности. Это с обитателями маленькой виллы в Женеве.

И, несмотря ни на что, продолжать делать свое дело. Потому что даже в этих условиях все равно кому-то можно помочь.

Испания

Он даже передохнуть не успел: следующая командировка — в Испанию. Теперь он вообще безоружный: Женевские конвенции на гражданскую войну не распространяются. Что же остается? Просто наблюдать? Это был бы не доктор Жюно.

Он ставит перед собой цель — попытаться положить конец убийству заложников с обеих сторон. Он встречается с губернаторами, генералами. Наконец — у него в руках подписанное обеими сторонами соглашение. К сожалению, на войне ничему до конца верить нельзя: баски освобождают 130 женщин-аристократок, и Жюно доставляет их домой, а франкисты отказываются выполнять обещанное.

«Переговоры длились несколько недель. Я так и не получил сто тридцать баскских женщин… Но я добился обещания, что мне разрешат репатриировать сорок баскских детей… Но тщетно все утро 25 числа я прождал детей. В одиннадцать часов с границы пришла депеша на мое имя, в которой говорилось, что договоренность отменена…

Положение сложилось ужасное. Когда в пять часов вечера «Эксмут» прибыл на рейд Бильбао, мы увидели заполнившие пристань толпы людей, пришедших встречать возвращающихся детей. Во всех церквях звонили в колокола, ревели гудки. Все были уверены, что на борту «Эксмута» дети. Я был расстроен и зол.

Только спустился по трапу, и матери сразу же меня окружили:

— Los ninos? Los ninos? (Где же дети?)

…Обезумевшие от горя женщины плевали мне в лицо, и баскская полиция вынуждена была вмешаться, чтобы меня защитить. …Я шел в окружении разъяренной толпы сквозь крики, брань и мелькание отнюдь не приветственно поднятых сжатых кулаков и только в ратуше смог, наконец, объясниться с несчастными женщинами. Призвав на помощь все свои скудные познания в испанском, я в течение часа убеждал их не терять надежду и в конце концов торжественно поклялся:

— Клянусь вам, что через десять дней я вернусь вместе с детьми!»

Ему удалось сдержать слово.

***

Смертельные враги друг другу, для него «все они были испанцами, и все одинаково по-человечески страдали».

В Испании. Фото из личного архива Бенуа Жюно

«Непреодолимая стена разделяла два лагеря, и никто не пытался ее сломать. Стороны лишь обменивались оскорблениями и пулями. И над всем этим царило молчание — как на одной, так и на другой стороне. Кто-то находился по ту сторону фронта, а его близкие даже не знали, жив он или нет.

Я уже давно понял, что эта неизвестность является самым страшным мучением. Сколько раз мне приходилось видеть, как человек трясущимися руками берет бумажный бланк карточки Красного Креста, который нам с таким трудом удалось переправить с одной стороны на другую.

Она содержала немногое: фамилию, адрес и сообщение — размер сообщения не должен был превышать двадцать пять слов. Иногда цензура вычеркивала все, кроме подписи, но и одна подпись говорила о том, что любимый человек жив, и глаза прочитавшего имя и подпись наполнялись слезами радости».

Во время гражданской войны в Испании МККК переслал из Бургоса и Барселоны, Мадрида и Сарагосы не менее пяти миллионов таких карточек.

Однажды вечером ему в руки попала записка от одного военнопленного итальянца: «Мне только что сообщили, что завтра в пять часов утра меня расстреляют. Спасите меня, если можете…» Мальчику было всего 19. Доктор Жюно тут же отправился к республиканскому премьер-министру и сумел убедить того, что этого итальянца можно выменять у франкистов на русского или французского летчика. Казнь отложили на две недели.

С этого итальянского мальчика началась огромная кампания по обмену приговоренными. Жизнь на жизнь. Списки росли. Сначала три фамилии, затем еще 21, в конце счет шел на тысячи. Тысячи спасенных смертников. Одним из них станет скромный венгерский журналист, будущий известный писатель Артур Кестлер.

***

Беспристрастность доктора Жюно подверглась в Испании испытаниям.

«Особенно хорошо мне запомнилось одно сентябрьское утро. Я увидел приближающиеся самолеты. Как обычно, они появились из-за горы Монжуик и полетели в сторону города. Я бросился вниз, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Внизу служащие Испанского Красного Креста готовили скорую помощь. Вызов не заставил себя ждать: бомбы упали на школу в старом городе около Женералита.

Вместе с фельдшерами скорой помощи я вскочил в машину. Подъехав к школе, мы увидели, что крыша и верхние этажи разрушены и обломки погребли более ста детей. Мы принялись судорожно разбирать завалы. В то же время работать приходилось очень аккуратно, так как под обломками могли находиться еще живые дети.

Нам удалось извлечь лишь десять целых детских тел, все остальные были разорваны на куски. Это было ужасно. Один из фельдшеров нашел маленькую русую головку, другие извлекли хрупкие ножки ангелочков. В школе не уцелел ни один ребенок.

Работая, я все время повторял про себя: «Такая война вслепую ужасна!»

В течение последующих двух недель я не навещал летчиков-франкистов в тюрьме — просто не мог себя заставить это делать.

Но потом я попытался рассуждать разумно: а какая, собственно, разница между бомбами, падающими на Барселону, и теми, которые падают на Мадрид? Это одна и та же война, которую я ненавидел, но во имя людей, ведущих эту войну и страдающих от нее, мы должны продолжать нашу работу».

Перед падением республиканской Барселоны ему удалось освободить несколько тысяч заключенных. Среди них были узницы женской тюрьмы. Потом, спустя 10 лет, когда он будет описывать этот эпизод в своей книге, он вдруг не сдержится и станет очень беспощадным, вспомнив страх на «тупых лицах» надзирательниц:

«Я всегда честно относилась к своим обязанностям, — произнесла начальница своими накрашенными губами. — Я делала только то, что должна была делать».

Эта фраза была произнесена за несколько месяцев до начала Второй мировой войны.

Вторая мировая

Он начинает свою миссию 16 сентября 1939-го в Берлине. И надолго будет оставаться единственным делегатом Красного Креста в Германии и на всех оккупированных ею территориях. Его оружие — все те же две конвенции — одна о защите раненых, другая, не ратифицированная СССР и Японией, — о военнопленных.

А что делать с интернированными, единственная вина которых — что они иностранцы? Ему удается убедить немцев применить и к ним Женевскую конвенцию. Практически все они доживут до освобождения.

Уже через 11 дней после начала своей миссии он посещает первый лагерь военнопленных — в разбомбленной и оккупированной Польше. Он добивается разрешения на доставку из Швейцарии помощи для наиболее нуждающихся, а затем — на организацию службы розыска пропавших без вести, которая просуществует до самого конца войны. Он встретится с генерал-губернатором Польши Ханцем Франком, которого потом повесят в Нюрнберге. Он также встретится с главой юденрата Варшавского гетто Адамом Черняковым, который выпьет цианистый калий, когда провалятся его попытки предотвратить депортацию нацистами евреев из гетто в Треблинку.

Посещение лагеря военнопленных. Фото из личного архива Бенуа Жюно

7 июня 1940 года его срочно вызвали в МИД Германии: у них была «информация», что французы расстреливают немецких парашютистов. Ему объявили, что «фюрер не намерен это терпеть» и что за каждого парашютиста они будут расстреливать десять французских военнопленных. Доктор Жюно понимал: стоит хотя бы раз сработать этому дьявольскому механизму, и дальше это будет повторяться и повторяться…

Он выторговал у немцев 12 дней на то, чтобы съездить во Францию и подтвердить или опровергнуть эту «информацию». Перед отъездом ему позволили посетить лагерь с французскими военнопленными. Там, проходя мимо барака, он случайно услышал три фамилии (как раз шла поверка): Моро, Казубе, Форестье. Эти имена впечатались в его память, и последующие 12 дней он все время слышал их в голове.

Пересекая закрытые границы, пробираясь через хаос только что сдавшейся Франции, он сумел выполнить свою миссию. В Германию через Женеву полетело донесение: «Посетил 100 немецких офицеров и 2500 военнопленных младших чинов, а также 1000 интернированных гражданских лиц — немецких и итальянских граждан… Сведения о парашютистах абсолютно не соответствуют действительности. Никому из пленных неизвестно о расстрелах».

Он буквально успел в последний момент. Моро, Казубе и Форестье были спасены.

Когда военнопленных в Германии было только 800, он знал почти всех поименно. Но летом 1940-го они исчислялись уже сотнями тысяч, а еще чуть позже — миллионами.

«Такая молниеносная победа застала врасплох и Германию: она была переполнена военнопленными. Наскоро сооружались бараки и лагеря. На территории великого рейха стала возникать другая география, география шталагов, офлагов и рабочих команд. Количество военнопленных не могли назвать даже в Берлине».

В соответствии с Женевской конвенцией военнопленные имели право на переписку с родственниками. Но как их найти, если дома бомбят, мирное население бежит, у многих нет постоянных адресов? Идею подкинула сама жизнь: Жюно видел огромное количество объявлений на французских вокзалах — потерявшие друг друга родственники искали друг друга. Так Женева превратилась в самую большую в мире доску объявлений, в международного почтальона.

Июнь 1940, Марсель Жюно только что вручил двум французским военнопленным первые карточки Красного Креста для посланий родственникам. Фото из личного архива Бенуа Жюно

Лагеря не были приспособлены для зимних условий. Из Англии отправляли посылки с теплыми вещами для пленных, но они пропадали в пути. И тогда у Жюно появилась дерзкая идея: создать свой собственный нейтральный флот. Такого в истории еще не было — чтобы флаг частной организации был приравнен к государственному. И тем не менее… Доктор лично вел переговоры. И ВМС Германии, и Британское адмиралтейство согласились.

С 1940 по 1945 год выкрашенными в белый цвет кораблями с красным крестом было перевезено около 90 миллионов посылок. Скольких людей это спасало от голода и холода…

Следующий сигнал бедствия пришел из Афин: Греции грозила голодная катастрофа, спасти могла только помощь из-за границы. Жюно наладил доставку продовольствия из Стамбула, они кормили голодающих супом, организовали молочные кухни для младенцев, можно было немного выдохнуть. Но затем, после пяти успешных рейсов, погибло в кораблекрушении турецкое судно «Куртулус», а итальянские самолеты потопили гуманитарный «Стуреборг» с красными крестами на бортах и трубах. Снова все запасы были исчерпаны. Положение было отчаянным.

Жюно отправился в Женеву, взяв с собой фотографии: «глядя на эти жалкие, истощенные тела, с трудом верилось, что они принадлежат живым людям». С ними ознакомились представители общества Красного Креста и дипломаты. В Грецию пришла помощь.

Другие лагеря

«От нас, крошечной горстки швейцарцев, ждали помощи миллионы людей.

С какой же горечью переживали мы каждую свою неудачу!

Сколько же боли доставляло нам осознание трагической диспропорции между нашими скромными силами и огромным размахом развернувшейся на наших глазах драмы!»

И тем не менее Жюно пытается сделать невозможное.

Ворота лагерей, в которых содержат советских военнопленных, для него закрыты. И все же каким-то необъяснимым чудом ему разрешают — не для официальных отчетов — попасть в один из них.

Что это дало? Освободить кого-то или облегчить хоть чью-то участь он не мог. Но он мог своими глазами увидеть правду. А правда тоже чего-то стоит.

«…По дороге тянулась длинная колонна каких-то исхудалых, сгорбленных людей; вид их был настолько жалок, что с первого взгляда их можно было принять не за военнопленных, а за рабов. Казалось даже, что их руки и ноги скованы невидимыми кандалами. Некоторые из них были одеты в рваные долгополые шинели защитного цвета, доходившие им до самых щиколоток. У одних на ногах деревянные башмаки, у других — куски дерюги.

…Слева от входа в лагерь мимо дощатой будки медленно двигалась вереница пленных. Будка оказалась на поверку лагерной кухней: около нее стояли два дымящихся котла. Каждый военнопленный подставлял свою «посуду» — миску, старую консервную банку, выщербленную металлическую тарелку. Дежурный по кухне машинально опрокидывал половник, время от времени проливая баланду мимо миски. Лишившийся своего обеда пленный делал робкие попытки получить то, что ему причиталось, но тщетно — дежурный лишь грубо махал рукой:

— Следующий. Следующий.

Некоторые военнопленные были так голодны, что подносили миски ко рту и проглатывали их содержимое, даже не успев добрести до бараков. Горячая баланда обжигала губы, но так и не утоляла голод. Башмаки пленных были им велики, из-за чего эти люди постоянно спотыкались и падали в грязь. Некоторые из них с помощью товарищей поднимались на ноги и шли дальше, а некоторые так и оставались лежать на земле.

Расчищая дорогу перед нами, немецкий фельдфебель со всего размаху лупил хлыстом по сгорбленным спинам военнопленных. Сердце мое отчаянно забилось, но я не хотел обнаруживать перед немцами свои чувства. Усилием воли мне удалось сохранить бесстрастное выражение лица.

…В лагере для русских было лишь несколько кранов с холодной водой, стоявших под открытым небом. Ни писем, ни посылок, ни даже сигарет. Ни одной весточки из дома.

…На убогих койках лагерного лазарета лежали несколько тяжелобольных. По глазам этих несчастных я понял, что жить им осталось недолго. Один из них был без сознания.

— Уже к вечеру он останется в чем мать родила,— поведал мне фельдфебель. — Стоит одному из них подохнуть, как тотчас же на труп набрасывается целая свора «товарищей» и обдирают его до нитки. И только когда снять с покойника уже нечего, они подходят ко мне и сообщают: «Товарищ капут!»

Затем надзиратель доверительным тоном добавил:

— Иногда они даже не удосуживаются дождаться смерти своего «товарища». Вы же знаете — это не люди, а скоты.

Я промолчал. У меня перехватило дыхание».

Дипломатический паспорт Марселя Жюно времен Второй мировой. Фото: Екатерина Гликман / «Новая»

Теперь доктор знал, как выглядят два полюса на карте немецких лагерей. До этого он как раз посещал один из самых «комфортабельных» лагерей — для английских офицеров. Там он видел футбольные мячи, биты для игры в крикет, клюшки для гольфа, боксерские перчатки, плакат с текстом Женевской конвенции на стене барака, граммофон, книги. Англичане получали по одной посылке в неделю — в каждом пакете по пять килограммов различных продуктов: мясо, сыр, сахар, печенье, джем…

Ранее, находясь в Анкаре, он участвовал в переговорах с советскими дипломатами о возможности реализовать положения Женевской конвенции — без результата. Теперь, после возвращения в Берлин, он пытался убедить генерала Райнеке, чтобы положения конвенции применялись к советским пленным на территории Германии — тоже без результата.

Передышка

Он навестил тысячи пленных. Он вел переговоры с нацистскими генералами. Он не мог говорить вслух то, что думает. Не мог вмешиваться. Его все время сопровождали под усиленной охраной «телохранителей» — гестаповцев или офицеров вермахта.

Как он справлялся со страхом? Как не разочаровывался от постоянного бессилия? Как сдерживался, разговаривая с душегубами? Как переживал неудачи?

Один спасенный человек — это уже победа. Так он и шел. От одного человека к другому.

Он вел переговоры всегда и везде. С кем угодно. Его заботили только страдающие люди. Кто бы они ни были.

Однажды его даже арестовали и доставили на допрос в гестапо: они подозревали, что он работает на французскую разведку. Ожидая допроса, он читал книжку об охоте на тигров. Но это была лишь внешняя лихость.

На самом деле он безумно измотан. Его война длится уже восемь лет.

В 1943 году доктор берет паузу. Он устаивается на мирную работу — медицинским экспертом в страховую компанию — и даже женится. Но через полгода уже возвращается в Красный Крест. А еще через несколько месяцев он оставляет беременную жену в уже чувствующей близость победы Европе и отправляется на край света в очередную командировку.

Япония

Его путь в Токио лежит через Тегеран, Баку, Москву… Доктор едет по России в пыльном поезде по Транссибирской магистрали. И мысли его — с теми, кому он ничем не может помочь.

«В Советском Союзе находились десятки тысяч немецких военнопленных. И было много людей, которые лишились свободы, но не являлись военнопленными. За время нашего путешествия по железной дороге я ни разу не видел ни сторожевых вышек, ни колючей проволоки лагерей и тюрем, но все девять дней пути я — не решаясь говорить об этом вслух — неотрывно искал взглядом подобные зловещие приметы».

Япония, как и СССР, не ратифицировала Женевские конвенции. Пленные уже три года находятся здесь в полной изоляции. Каждый третий из них не доживет до освобождения.

Он добивается от японских властей разрешения на посещение пленных, ему удается увидеть генералов Уэйнрайта и Персиваля (все думали, что они уже мертвы).

После того как Япония капитулировала, боясь расправы над пленными, он организует их эвакуацию.

В Японии. Фото из личного архива Бенуа Жюно

После взрывов в Хиросиме и Нагасаки сотрудники Красного Креста какое-то время остаются в полном неведении о положении в этих городах, вернее, о том, что происходит там, где раньше были эти города. Американцы молчат. Японцы тоже. Наконец, Жюно получает телеграмму от посланного им туда делегата Фрица Бильфингера: «Положение ужасающее… Город уничтожен на 90%… Срочно нужны бинты, вата, противоожоговые мази, сульфамиды, плазма крови, оборудование для переливания крови…»

С этой телеграммой он отправляется… в штаб американской армии. И генерал Макартур, с которым они только что эвакуировали лагеря военнопленных, дает ему 15 тонн лекарств, перевязочных материалов и медицинского оборудования.

8 сентября 1945 года, спустя месяц после взрыва атомной бомбы, Жюно попадает в Хиросиму. Там один из ведущих хирургов токийского Императорского университета профессор Цудзуки, как Вергилий, ведет его через ад.

Хиросима. Фото из личного архива Бенуа Жюно

«Оставив машину, мы медленно пошли вперед по руинам мертвого города. Над огромным безжизненным пространством стояла гробовая тишина: в развалинах домов не было ни одного оставшегося в живых человека — лишь где-то вдали отряд японских солдат расчищал завалы. Я заметил, что между камней стала пробиваться свежая трава, но ни одной птицы в небе над Хиросимой так и не увидел…

Профессор Цудзуки шел впереди нашей группы и говорил громко, чтобы все его слышали. Профессор сильно волновался, и его речь звучала отрывисто.

— Нам надо осознать, что здесь произошло… Попытаться понять…

Профессор показал рукой на остатки стены, которые на протяжении пятнадцати–двадцати метров едва возвышались над землей:

— Посмотрите, джентльмены… Здесь была больница… Двести коек… Восемь врачей… Двадцать медсестер… Все погибли… Все до единого! Впрочем, какое это имеет значение?! Атомная бомба!

…Первый лазарет, который мы посетили, располагался в полуразрушенном школьном здании. Восемьдесят больных лежали на полу, ничем не защищенные от дождя и ночного холода. Тысячи мух облепили их открытые раны. На этажерке в углу стояло несколько пузырьков с лекарствами да еще самодельные бинты из грубой ткани — этим и ограничивались средства, находившиеся в распоряжении пяти или шести медсестер и приблизительно двадцати девочек в возрасте от 12 до 15 лет, помогавших им.

Невозможно передать весь ужас, царивший в больницах мертвого города. Невозможно рассказать о тысячах распростертых тел, о тысячах опухших лиц, о покрытых язвами спинах, о гноящихся руках, воздетых к небу, чтобы избежать соприкосновения с простынями.

Каждый из этих несчастных испытывал невыносимые муки. На обезображенных лицах этих людей навсегда застыл ужас — печать того, что им было суждено увидеть и пережить.

…Со стороны могло показаться, что мы находимся в гигантской лаборатории, опыты в которой ставятся не на морских свинках, а на тысячах живых людей».

Хиросима. Выжившая японка с младенцем в ожогах, вызванных ядерным взрывом. Фото из личного архива Бенуа Жюно

Марсель Жюно был первым иностранным доктором, попавшим в Хиросиму. И тут он не выдержал… Он закатал рукава и провел в больницах сметенного с лица земли города пять дней, оказывая помощь выжившим. Из дипломата он опять превратился в доктора.

Красный Крест получил от него фотографии — это были первые фотографии Хиросимы после взрыва, которые попали на Европейский континент.

Свидание с сыном

В апреле 1946-го доктор возвращается домой. Ему всего 42, но выглядит он сильно старше. Дома он впервые встречает своего уже полугодовалого сына.

Первая встреча с сыном. Апрель 1946 года. Фото из личного архива Бенуа Жюно

— Рожала мать меня в Лондоне, — рассказывает Бенуа Жюно. — Вернее, не рожала. Они там пытались меня убить. Она была всего на седьмом месяце беременности, когда заболела скарлатиной. Врачи решили: не выживет. Спровоцировали роды, были уверены, что я буду мертв. А я вот жив! Два дня меня не показывали маме, боялись, что испугается. Голова у меня была размером с апельсин, тельце крошечное…

Сейчас Бенуа 75 лет. Много лет он проработал дипломатом, потом в фонде Ага-Хан — устраивал выставки исламского искусства в крупнейших музеях мира (в том числе, в Эрмитаже). А теперь он — ироничный пенсионер, коллекционирующий экслибрисы.

После войны у его отца начались проблемы со здоровьем. Долго стоять он уже не мог, а значит, не мог оперировать. Ему пришлось отказаться от карьеры хирурга. Тогда он прошел обучение анестезиологии в Лондоне и создал такое отделение в кантональной больнице Женевы.

И хотя они и переедут в крошечную деревушку недалеко от Женевы, и он даже начнет выращивать редиску и играть на пианино, но Марсель Жюно останется самим собой.

— Он все время пропадал в больнице. Да еще и совмещал работу врача с работой в должности вице-президента МККК. Когда я был ребенком, помню, он очень рано выезжал из дома в больницу — в шесть утра — и подвозил меня до школы: она была по дороге. И оставлял меня там одного задолго до уроков. Поэтому он и умер так рано — в 57 лет. Он просто переработал. Он никогда не сбавлял обороты. А так можно и сломаться.

В Женеве нет улицы Марселя Жюно. Нет музея. А памятник появился лишь в 2005-м. На его могиле сын посадил японское маковое дерево, его прислал из Японии мэр Хиросимы.

Бенуа Жюно у памятника отцу в Женеве. Фото: Екатерина Гликман / «Новая»

— Он всегда был очень скромным, он не относился к себе как к кому-то выдающемуся.

Он наслаждался жизнью, любил музыку, литературу, живопись. Но больше всего он любил людей, очень чутким к ним был, слушал их. Он был, прежде всего, доктор.

Вдруг Бенуа просит меня снять с пальца кольцо и выставить вверх оба больших пальца. Достает шнурочек, завязывает узел, продевает шнурок через кольцо и накидывает шнурок на мои пальцы. Делает несколько петель, дергает — и кольцо у него в руке! А шнурок все еще на моих пальцах. Такой нехитрый трюк. Но зачем он мне все это показывает? Довольный эффектом, Бенуа объясняет:

— Отец был приглашен в штаб немцев на ужин. Когда наступило время бренди и кофе, он продемонстрировал им этот трюк и сказал: «Если вы попробуете проделать то же самое три раза и не сможете, то вы позволите мне посетить русский лагерь». И они не смогли. И дали ему разрешение. И это было единственное посещение лагеря русских военнопленных делегатом Красного Креста.

— Но в книге он описывает это иначе — что просто уговорил их.

— Он писал книгу в 46-м, все слишком было свежо, чтобы показывать, что он так легко обдурил немцев. Но я ручаюсь — это так и было.

Дух или правила?

В 2006-м, пусть и спустя 60 лет, книга Марселя Жюно все же была напечатана на итальянском языке. И это хорошо. В таких вещах не бывает «поздно».

С началом Второй мировой войны в Женеву стали поступать сообщения о репрессиях против евреев, в том числе и от Марселя Жюно, но МККК эти сообщения игнорировал. Это усугублялось еще и отказом выступить с публичным обращением от имени организации — в этом МККК часто обвиняли после войны. К сожалению, молчал Красный Крест не только во время войны (что можно было бы объяснить прагматическим расчетом — молчать, чтобы не потерять возможность помогать хоть кому-то), но и до нее, когда в 1938-м эсэсовцы взяли немецкий Красный Крест под свой контроль.

Наконец, в 1995 году президент МККК открыто, на пресс-конференции, признал, что поведение МККК по вопросу Холокоста во время Второй мировой войны было «моральным провалом организации». Это признание тоже очень важно.

Доктор Жюно вспоминал, что, проезжая во время войны мимо Маутхаузена (немецкого концлагеря на территории Австрии), они еще издали увидели дым, вырывающийся из труб лагерного крематория. «В то время мы и представить себе не могли, что тысячи людей превращались адской машиной в груды пепла».

В последние дни войны другой делегат МККК Луи Хефлигер предотвратил взрыв подземного авиационного завода и тем самым спас жизни около 40 тысяч узников (по другим данным — около 60 тысяч), которые были загнаны в его цеха. Судьба Хефлигера сложилась после войны так: МККК осудил его поступок (по мнению Комитета, его действия нарушили принцип нейтралитета). Он потерял работу в цюрихском банке, где работал до этого, и вынужден был эмигрировать в Австрию. И хотя там его называли не иначе как «Спасителем Маутхаузена» и он дважды был номинирован на Нобелевскую премию, но МККК реабилитировал его лишь в 1990 году. Хефлигеру было на тот момент 86 лет. Хорошо, что это случилось все-таки при его жизни.

Бенуа Жюно. Фото: Екатерина Гликман / «Новая»

— Это очень трудно для делегатов, — говорит мне Бенуа Жюно. — Иногда соблазн действовать мгновенно, по ходу ситуации очень велик. Когда они могут спасти людей, они делают это, но они не учитывают риск для всей организации. Я расскажу про один случай из отцовской истории. Это еще нигде не публиковалось. За несколько лет до смерти отца к нам в дверь постучали. Мама открыла и… увидела огромный букет из красных роз. «Вы уверены, что это нам?» — спросила она человека, который его принес. — «Да, это для дома доктора Жюно», — ответил он. Она взяла. А дом у нас старый, фермерский, с очень низкими потолками. А розы были метр в длину. Так что ей пришлось их хорошенько подрезать, чтобы поставить на стол. А вечером, вернувшись с работы, отец рассказал, в чем дело. В 1936 году в Испании он ехал на машине из Барселоны во Францию, в Перпиньян, где у Красного Креста хранились запасы медикаментов. Он всегда ездил ночью — так было легче и быстрее проходить контрольные пункты. И вот в горах, между Испанией и Францией, в свете фар он заметил руку, торчащую из кювета. Он остановился, вышел и увидел раненого солдата-республиканца — без сознания, но живого. И он подумал: я не могу бросить его здесь. Машина была большая, заднее сиденье можно было поднять. Он положил его туда, накрыл сиденьем и поехал дальше. На границе никто его не проверял — все его знали. Он добрался до Перпиньяна, до госпиталя, и оставил его там. И забыл об этом.

Мужчина выжил. И вот, 20 лет спустя, разыскал своего спасителя. На следующий день он пришел к нам в гости, и мы вместе обедали.

На этом месте и у Бенуа, и у меня навернулись слезы.

— Но если бы Красный Крест узнал об этом, они бы умерли: подобрать солдата, провезти его через границу! К счастью, никто не узнал. Иногда лучше сделать, чем не сделать. Важно не быть пойманным. За то, что спас столько людей, Хефлигер, например, заплатил дорогую цену.

И тогда я спросила сына доктора: а что делал швейцарский посол Бенуа Жюно в Белграде во время войны? Он ответил, что как дипломат был связан по рукам и ногам: мог лишь наблюдать. А в свободное время занимался посольским садом и кормил голодных сербских друзей. «И все?» — спросила я. «И кое-что еще», — ответил он. Что ж, пройдет еще время, и об этом нам расскажут его сыновья Николай и Максимилиан, внуки Марселя Жюно.

Каким он должен быть, третий

«Он должен оставаться слеп и глух к мотивам, которыми руководствуются противоборствующие стороны.

В бою друг другу всегда противостоят лишь две стороны. Но рядом с ними — а иногда и перед ними — появляется третий боец: воин без оружия.

Он воюет за все, что уничтожается и разрушается в битвах между людьми. Он возвышает свой голос во всех ситуациях, при которых человек так или иначе оказывается в руках врага. Он стремится к одной-единственной цели: помешать победителю — кем бы он ни был — расправиться с безоружной жертвой.

Возвышать свой голос в защиту жертв…»

Когда мир рушится и люди друг другу враги, тогда милосердию почти нет места. Слишком много ненависти. Слишком трудно не встать на сторону одного против другого. Даже хорошим людям трудно этого избежать. Праведный гнев мешает милосердию. И слепнут умные и добрые, писатели и почтальоны, ученые и даже священники. Многие поддаются разрушительным, но вполне естественным чувствам, слишком многие. Поэтому внутри войны милосердие, может быть, доступнее именно доктору. Принадлежность к этой профессии срабатывает как противоядие от слепоты ненависти. При виде раненого он инстинктивно первым делом бросается помочь, облегчить боль. И в этот момент доктору все равно (просто не до этого), кто этот человек по национальности, вере, политическим взглядам. Главное, первое — человеку больно.

Марсель Жюно был самым настоящим доктором. И хотя его работа делегата МККК была дипломатической, но ведь дипломат — это всего лишь функция, а доктор — это нечто фундаментальное, это сущность.

Делаем честную журналистику вместе с вами

Каждый день мы рассказываем вам о происходящем в России и мире. Наши журналисты не боятся добывать правду, чтобы показывать ее вам.

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе - запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься настоящей журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.
#врачи #медики #красный крест #вторая мировая война #9 мая

важно

час назад

Пропавшего на охоте главу омского минздрава нашли живым. Он сам вышел из леса

важно

день назад

Лукашенко подписал декрет о передаче власти Совбезу и введении чрезвычайного положения в случае своей гибели

выпуск

№ 48-49 от 7 мая 2021

Slide 1 of 11
  • № 48-49 от 7 мая 2021

Топ 6

1.
Репортажи

Интернат В закрытых психоневрологических заведениях сегодня живут 177 тысяч россиян. Большинство из них там и умрут. Елена Костюченко и Юрий Козырев провели несколько недель в ПНИ

537479

2.
Комментарий

Есть вещи пострашнее SWIFT Евросоюз угрожает отказаться от российской нефти и газа — и на этот раз вполне серьезно. Объясняет Максим Авербух

383648

3.
Интервью

Девочка, которая потеряла Конституцию 11 мая студентке МГУ Ольге Мисик выносят приговор за «осквернение будки» Генпрокуратуры

262260

4.
Комментарий

Патриарх обличал не ту тиранию Как оппозиция на Пасху решила, что глава РПЦ вдруг перешел в ее стан

152453

5.
Колонка

Новые лишенцы Депутаты всех фракций Госдумы задумали отнять у россиян избирательные права

141115

6.
Сюжеты

Казни, изнасилования, грабежи Во Франции вышло расследование о «бесчинствах российских наемников» в ЦАР. Вот самое главное

111487

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera