«Я тогда не думала, за что воюем…»

Валентина Александровна Кокорева, до замужества Четверухина, родилась в семье потомственных военврачей. Дед, Александр Михайлович, много лет проработал в «Лефортово». Отец был доктором и воевал в Первую мировую. Мама работала акушеркой.

— Мы с братом были двойняшки, — так начинается запись с голосом Валентины Александровны. — Когда мы с братом родились, родители уехали из Москвы в Новгородскую область, в Демянск, чтобы мы с братом здоровыми росли. В Демянске у мамы оставался дом, она у нас была деревенская. Мама все время сажала какие-нибудь овощи, корнеплоды, чтобы мы с голоду не умерли. В 1914-м папа поехал на войну, попал в плен, лет семь его не было. Вернулся очень больным. Пил много.

Когда случилась революция, брату и сестре было по четыре года. Валентина помнила Демянск 1920-х: как появилась у них в районе банда, как резали коммунистов, как повесили ее подругу-еврейку. Потом родилась их младшая сестра. Семье с тремя детьми жилось очень тяжело и голодно.

— Папа ходил к больным в любое время, надо ночью — одевался и шел ночью, — продолжает Валентина Александровна. — Ему было 48 лет, он шел к больному — и умер на ходу.

Папа умер в 1928 году, и семье стало совсем трудно. На какое-то время мама отдавала детей в детдом, потому что не могла прокормить. И брат с сестрой, едва окончив школу, отправились учительствовать.

— Учителей не хватало, и всех, кто умел читать и писать, тогда отправляли ликвидировать неграмотность, — объясняет Валентина Александровна. — Мы ходили по деревням, а нам за это давали куски хлеба.

В 1931 году она поехала в Ленинград и поступила в мединститут.

— Огромное такое здание было — этажей десять, — вспоминает она. — А главное, людей очень много. В медицинский шло очень много, потому что туда без экзаменов брали.

В 1934 году в Ленинграде убили Кирова. Из их института повыгоняли многих студентов — якобы за участие в антисоветских кружках. Больше о них Валентина ничего не слышала.

— Мы уже тогда понимали, как это делалось, — говорит она. — Понимали, что это несправедливо. Кто-то даже выступал против этого, потом их сажали.

В 1936-м она окончила мединститут, получив специальность невропатолога, и осталась в Ленинграде. Наступил 1939 год, война с Финляндией. Валентина, врач, воевать пошла добровольцем.

— Я тогда не думала, кто на кого напал, что за война, за что воюем, — вздыхала она. — И никто из тех, кто рядом со мной воевал, об этом не думал. Мне просто надо было зарабатывать, нужны были деньги. Наша младшая сестра тяжело заболела менингитом.

С первого дня она оказалась на передовой, ей дали под командование санитарный возок.

— Да случайно все вышло, — машет она рукой и смеется. — Просто я одна смогла рассмотреть тропиночку, которую меньше обстреливали, и по ней всех повела.

Весной 1940-го она вернулась с советско-финской войны, а через несколько месяцев ее, уже военврача III ранга (капитана медслужбы), направили в Брест. До июня 1941-го это была обычная служба врача в госпитале. Только все чаще к ним попадали раненые пограничники. О том, где их ранили, молчали, но слухи ходили о перестрелках с немцами на границе. Однажды Валентина в разговоре с комиссаром крепости заикнулась, что надо бы больных эвакуировать. Тот отрезал: «Не наводите панику».

«Я видела самое страшное»

В субботу, 21 июня, Валентина не должна была работать, но коллега попросил подменить его на дежурстве. И утром 21-го числа она заступила на сутки. В тот день госпиталь все-таки получил приказ об эвакуации больных. Ответственной стала дежурный врач. Около восьми вечера Валентина успела отправить в Пинск 278 человек. Ни одна из машин, которые их увезли, не вернулась. Эвакуацию пришлось прекратить. В госпитале осталось человек двадцать больных и врачи. Самому маленькому пациенту было три года, с ним лежала его мама. Доктор, отправлявший в Москву семью, вернулся с вокзала и сказал, что у поездов толчея, много военных, слышится немецкая речь.

— Мы потом узнали, что уже вечером 21 июня железная дорога была в руках у немцев, — рассказывает Валентина Александровна. — Они приехали в Брест в форме красноармейцев.

Рано утром началась война. Валентину, прикорнувшую в ординаторской, разбудил грохот. Открыв глаза, она увидела, как надвигается на нее и рушится на глазах стена. Плохо понимая, что делать, она побежала, тут стена рухнула. Выбравшись из-под завалов, увидела раненую в живот медсестру. Подбежала к ней, быстро оценила, что рана неглубокая, помогла подняться, вместе побежали к бомбоубежищу.

У здания поликлиники стоял молоденький солдат. Оцепенев от ужаса, он не мог двинуться с места.

Из груди у него торчал осколок снаряда. Потом она сама потеряла сознание. Когда очнулась, на месте госпиталя была уже груда развалин, из-под них выбирались люди. Валентина увидела двух дочек коллеги, помогла им. Вместе они побежали в убежище.

В убежище их собралось человек тридцать — больные, дети и безоружные медики. Как раз накануне военврачам почему-то вдруг приказали сдать оружие. Валентина вспомнила, что в пустой кобуре у нее есть горсть конфет, которыми вчера вечером угостил ее пациент с радикулитом, не успевший эвакуироваться. Вот они и пригодились.

В убежище провели пять дней. Дети плакали, просили есть. Коллега-военврач пару раз смог выбраться наружу, один раз принес два сырых яйца, другой — помои с кухни.

Не хватало питьевой воды. Валентина нашла котелок и делала вылазки за водой, пока котелок не пробило пулей у нее в руках. На шестой день к их подвалу подошли немцы и сказали, что бросят гранату, если люди не выйдут. Так Валентина стала военнопленной.

— Детей, раненых, больных — нас побросали в кузов грузовика и повезли, — закрывает она глаза. — Много чего я потом насмотрелась. Вот идет строй пленных. Одна из нас — еврейка, беременная. Подходит фашист и протыкает ей живот. Видела самое страшное: когда зимой в лагере от голода началось людоедство…

«Мы просто врачи, мы работали»

Первым лагерем, куда попала Валентина, был пересыльный Бяла-Подляска в Польше. Участок под открытым небом немцы обнесли рядами колючей проволоки, на землю побросали сено, на нем сидели и лежали пленные — 20 тысяч человек, как потом узнала Валентина. Немец спросил, есть ли среди вновь прибывших медики. Потом бросил им бумажные бинты и перевязочные пакеты, чтобы оказывали помощь своим. Под перевязочную врачам отвели сарай. Пациенты их были уже кто с перитонитом, кто с газовой гангреной. Женщина с развороченным животом сама доползла до Валентины — и умерла у нее на руках.

Через месяц Валентину и троих ее коллег перевезли в лазарет для военнопленных под Брест-Литовском — работать.

— Все четыре года в лагерях я работала врачом, — кивает Валентина Александровна. — Мы пытались спасать своих. Немцам тоже оказывали помощь, если требовалось. Мы просто врачи, мы работали. Через месяц в этом лазарете у нас было около десяти тысяч больных. Их негде было класть. Нам не хватало бинтов, приходилось стирать использованные. Мы все были истощены, потому что в день нам давали баланду из лушпаек — гнилых картофельных очисток, и сто граммов хлеба. Чтобы как-то прокормиться, мы варили отвар из сосновой хвои.

Потом в лазарете начался сыпной тиф. Больные умирали десятками. Врачи старались подольше не сообщать об умерших, чтобы их скудные пайки можно было поделить между живыми.