Интервью · Культура

«Стараться меньше зависеть. Хотя бы стараться!»

На ММКФ прошла премьера фильма «Паркет» Александра Миндадзе

Этот материал вышел в № 50 от 12 мая 2021
Читать номер

Этот материал вышел в
№ 50 от 12 мая 2021

07:13, 29 апреля 2021Лариса Малюкова, обозреватель «Новой»

4231

07:13, 29 апреля 2021Лариса Малюкова, обозреватель «Новой»

4231

Уже со стопроцентной уверенностью можно сказать, что мнения о картине будут полярными. Так заведено. Кино Миндадзе раздражает и восхищает, во всяком случае, не оставляет безучастным.

Александр Миндадзе. Фото: РИА Новости

Сюжет

На юбилее клуба встречаются бывшие профессиональные танцоры — за пятьдесят. Две женщины и мужчина с попугайской кличкой Какаду. Когда-то их знаменитое «танго втроем» почитатели прозвали «Я и две мои телки». Запутанный треугольник: кто жена и кто любовница, кто кого бросил, с кем и когда был секс, кто кого обидел, кто висит вниз головой над танцполом, кто готов умереть… Круженье ног — судьбы круженье. Судьба с глазами волка. Последнее танго в России, объятие любви и ненависти. Зеркала множат сущности. Каблук на паркете, экзальтация, шампанское одним глотком, укол — и не ссать! Один день живем. Зато как! Это очень по-русски. И финал. Заснеженное поле, бесконечный курган в могильных крестах. И серое небо, поглотившее последние звуки танго, в котором смерть побеждает любовь… Но есть еще послесловие, как свет в конце туннеля.

— Фильм мог бы называться «Танго». Может быть, вы вообще начинаете писать будущий фильм с названия? Или, напротив, мучительно подбираете его из десятка вариантов?

— По-разному бывает. Не самый счастливый случай, когда долго приходится придумывать название. Всегда остаешься не доволен и всегда не хватает времени. Идеальный вариант, когда название придумывается, пока обливаешься слезами над замыслом. Здесь, пожалуй, имя фильма возникло сразу.

— Да, как и «Армавир».

— И «Армавир» придумался в начале написания. Там же это Чертово колесо, человек внизу (Сергей Шакуров), помощник капитана судна, кричит: «Армавир! Армавир!» — ища людей, бывших на погибшем пароходе. В этом что-то парольное, то, что только мы с тобой знаем… как в «Параде планет»: «Карабин», «Кустанай». Кстати, и название «Парад планет» возникло с ходу.

— Наименования — как портреты фильмов. И «Паркет», и «Магнитные бури», и «Остановился поезд», и «Отрыв». «Паркет» — что-то блестящее, нарядное, скользкое. Опасное. И мы все — ни в какой не лодке, а на паркете. Каждый скользит, как умеет.

— В каком-то смысле, конечно, я и это имел в виду.

— Как придумался фильм про «танго», тем более «втроем»? Есть даже песня «Танго втроем, разве это возможно?». Здесь и любовный треугольник, и борьба. У «танго» столько интерпретаций.

— Было интересно с самого начала, что их трое. Что они немолоды, что когда-то их танец был коронным, запоминающимся. Оттого и вызывающий любопытство. И этот танец приводит нас в их жизнь.

Продолжительное время я пытался вникнуть в этот мир. Ходил на разные танцевальные шоу, которых сейчас много. Это примета общества потребления, утолившего первый голод, — пришло время танцевать. Поначалу я думал, что танцполы популярны только в Европе. Оказывается, и у нас в Москве есть огромное количество этих милонг в клубах, ресторанах. Я искал людей лет 50. У танцовщиков время несется быстрей. Старость наступает где-то в 40. Я встречался с молодящимися облысевшими мужчинами, недавними красавицами. Конечно, много историй, связанных с такими треугольниками. Когда один уходит в пару к другой, а другая перебегает к третьему.

Кадр из фильма «Паркет»

— Но танго — это же еще метафора отношений, борьбы со старостью, со смертью.

— Конечно. И еще бегство от реальности вот в эти па, которые они с феноменальным фанатизмом исполняют. Важнее всего — исполнить так, поставить ногу так. Это и смех, и слезы, и страсть. А повседневная жизнь отодвигается, становится малозначительной. Это сходно, допустим, с жизнью человека вроде меня, предающегося иллюзии творчества, когда-то писавшего, снимавшего. Иллюзии, что это существенно, первостепенно, перевешивает жизнь, которая протекает мимо тебя.

— Таких иллюзорных реальностей не счесть. И они практически не пересекаются. Заныриваешь, допустим, в анимационный мир, дизайнерский, в мир газеты… Это замкнутые сферы.

— И в ту минуту, когда мы увлечены… возникает вопрос: а что есть жизнь? И что ценнее: реальная или иллюзорная жизнь, связанная и не связанная с благополучием?

— А что ценнее?

— Нет ответа. Я, например, не могу для себя решить.

— Не получается наблюдать за цветением сакуры, за лопающимися весной почками, закатами?

— У меня есть абстрактное, но острое понимание того, что мимо пробегает стремительный поезд жизни и лет. А ты постоянно сфокусирован на том, чтобы что-то из себя вытащить, как-то себя выразить. Иначе страдаешь, кажется, что ты остановился в творчестве. И потом думаешь: не прожил ли ты вслепую реальную жизнь? Стоили вот те жертвы того, что тебе удалось сделать? Сейчас ты бы иначе понимал оттенки цветов, вина, большую сладость всего, вкус любви. Когда ты пишешь, потом снимаешь, опять пишешь… предаешься иллюзии, потому что, как говорят, все уже снято и написано.

— Но это и драйв, и нерв жизни. Люди ищут подобные ощущения.

— Разумеется. Но «поезд» несется, думаешь только: боже мой, сколько тебе лет… И в фильме поначалу думаешь, что наши танцоры — одни на земле. Потом узнаешь, что у них есть родственники. Вдруг оказывается, что у одного есть внук, у другой — то ли сын, то ли любовник, у третьей — дочь. А они стоят — будто на сцене перед жизнью, жизнь аплодирует и издевательски смеется над ними.

— Они уже старые, а жизнь — всегда молодая. Старость — это что? Приятие угасания? Борьба с возрастом?

— В ней нет ничего хорошего. Был молодой, стал старый. Грубо говоря, отвлекаться надо. Отвлекаться на жизнь.

— То есть воспринимать старость как время-бонус, плюс к жизни?

— Время, в которое ты должен сделать то, что не успел. Когда начинаю об этом думать, возникает только уныние. Понимаешь, что реализовался на какие-то 60%… Надо поднять еще какие-то задачи. Если в этом есть необходимость, мрачные мысли отодвигаются.

— Все ваши картины исповедальны, поэтому совершенно точно могу понять, что сейчас волнует Александра Миндадзе.

— Ну да, есть такой отпечаток на картине, поскольку было много смертей: сначала умерла моя жена, потом моя сестра замечательная, Лена Гремина, потом ее муж Миша Угаров. До этого мать… Как-то это быстро произошло.

Кадр из фильма «Паркет»

— В фильме «Остановился поезд» был такой вопрос: стоит ли смерть машиниста спасенных жизней? Вот история Навального отчасти про то же. Становится ли жизнь лучше после такой жертвы?

— Слишком просто, если была бы прямая закономерность. Понимаете, человек сидит в тюрьме, а я буду сейчас рассуждать… как-то кощунственно с моей стороны. Но, признаюсь, мне кажется, все это разрозненные, так сказать, вещи, которые уходят куда-то в историю. Происходит накопление. Всегда были случаи невероятного героизма. Людей сжигали на кострах… Все-таки это идеалистический героизм, вызывающий как минимум изумление, что есть еще такие люди, когда ценности настолько поменялись…

— В советском кино была идеологема: «Один погибнет, на его место придут тысячи!»

— Ну это была абсолютнейшая пропаганда, безобидная по сравнению с той, которая здесь сейчас. Она была почти смешная, как были в своей вредности смешны глуповатые чиновники-цензоры, которых было легко обманывать.

— Это те, которые изрезали дикое количество фильмов, десятки картин сослали на «полку», уничтожили судьбы режиссеров вроде Аскольдова?

— Да нет, не дай бог подумать, что я те времена боготворю. Можно и Киру Муратову вспомнить, и Лешу Германа. Но цензура, которую олицетворяет глуповатый человек… Тот, кто читает твой сценарий и не видит в нем крамолы, но просто он не понимает. Вот этот человек гораздо безобиднее, чем цензура денег. Нынешние говорят: «Слушай, это замечательно! Прекрасное высказывание, я под впечатлением! Что же ты, надо было неделю назад тебе прийти!» — «А что такое?» — «Ты понимаешь, ну нет денег». И точка. Цензура денег, помноженная на определенные идеологические опасения. Причем в основе которых не вера, а просто собственное благополучие, вмонтированность в структуры и т.д., вот эта цензура эффективнее. Она просто переделывает мир нашего кинематографа.

Раньше ты приходил к главной редакторше, замечательной Миле Голубкиной,

вы ломали голову, как пробить это наверх: убирали часть сценария, посылали. На следующем этапе эту часть возвращали, убирали другую. Эти шахматные партии выглядят детскими играми по сравнению с нынешней стеной, которая называется «продюсер», сидящий целиком на государственных деньгах…

Он говорит: «Все хорошо! Но для тебя у меня нет денег». Это влечет за собой серьезные перемены, когда молодой человек, закончивший ВГИК, вынужден писать и снимать по лекалам.

— Сейчас полно учебников-инструкций, по сути, самоучителей: как быстро написать и снять кино по готовым схемам.

— Когда мы учились, нам говорили: «За четыре года ты должен прийти к исповеди и написать ее». Моим рецензентом диплома был Гена Шпаликов. Сейчас молодой автор обречен писать на заказ.

— Фильм «Джинджер и Фред» вдохновлял вас?

— Конечно, я смотрел картину. Она замечательная, но совершенно про другое. Помните, как Фред — Мастроянни, человек, который с Джинджер только что танцевал, одалживает в момент романтического расставания у нее деньги на перроне. Она спрашивает: «Ты меня до поезда не проводишь?» Он говорит, что нет — не любит отъезжающих поездов. Прощаются, и видим, как он тут же входит в бар. Ни за что не купишь такие замечательные вещи.

— Отдельный респект вашему любимому оператору Олегу Муту за то, как он снимает, особенно ноги на паркете: живут, будто отдельно от людей. Это хореография отношений, характеров. Ваши герои существуют на краю. Зритель смотрит и думает, этот танец больше их сил, здоровья, возможностей. Невольно вспоминается фильм Поллака «Загнанных лошадей пристреливают». Кто из них выдержит? Кто умрет? Но это их выбор. Каждый же может уйти к семье: нянчить деток, лечить инфаркт, любить молодого поклонника.

— Это очень хорошо, что вы это почувствовали.

Принято говорить, что события многих ваших и ваших с Абдрашитовым фильмов описывают «мир после катастрофы». Но для меня в фильмах «Остановился поезд», и «Парад планет», и «Армавир», и «Отрыв», и «Милый Ханс, дорогой Петр» — есть предчувствие беды. Я уж не говорю о практически прямых пророчествах: развала страны, начала войны или знакового крушения самолета.

— Да ведь мы не то чтобы предсказали, просто было чувство, да.

Кадр из фильма «Милый Ханс, дорогой Петр»

И вот сейчас «Паркет» — пугающе пессимистическое по настроению высказывание. Как будто воздух вокруг умирает.

— Говорить о себе неловко, но, к сожалению, работаю таким образом, что экранизирую сам себя, свое состояние. Сегодня нахожусь в таком определенном, так сказать, ощущении жизни. Если это формулировать, то будет тысяча пунктов, почему так. Поэтому бессознательно выбираю некую сюжетную точку… ну, клянусь, абсолютно на ощупь. В ту минуту, когда именно этот мотив становится интересным, происходит какое-то движение.

— Правильно ли я поняла, необходим резонанс внутреннего ощущения и вот того, что происходит вокруг?

— Да, да, именно резонанс. Но мне нужна точка преткновения, сюжетика, некий случай, кусок жизни, героиня или герой… Я могу перебирать десятки сюжетов, у меня есть сейчас примерно 30. Перечитываю их в панике, в ощущении, что исписался. А еще вчера эти истории казались мне интересными. Но не могу зацепиться. Нужны антенны, чуткие к вибрациям времени. А вот это такая вещь сомнительная, тонкая, тревожная. Поэтому все время ищу что-то новое. Сейчас, например, что-то есть… но насколько верное? Все надеюсь, вдруг меня что-то поднимет, от земли подпрыгну. Это всегда тяжелая полоса.

— Но ведь при всем внутреннем трагизме «Паркета» есть там и свет в финале. Вы панорамируете смерть в таком философском развороте — бесконечный холм среди заснеженных полей, усеянный крестами… И вдруг ребенок бросает снежок прямо в камеру — в нас. И правда, мы же в любой черноте ловим эту надежду, этот снег в лицо…

— По крайней мере, жизнь все равно продолжается. Спасибо, что это поняли. Мы долго над этим кадром работали. Там действительно длинная-длинная панорама, какое-то нереально бескрайнее пространство. Все еще дорисовывалось, чтобы уйти от бытового кладбища. Такой неисчислимый могильник человеческий. А вот вредный мальчик, заревновавший своего деда.

— Немного андерсеновский.

— И десятки дублей, чтоб этот снежок вас настиг.

— Я бы хотела поговорить о лексике фильма. У вас она всегда была отражением надсюжетных идей, в том числе идеи распада социума. Здесь диалоги еще больше минимизированы, речь очищена от лишних слов, сокращена до эмблем. А реплики — в основном имена существительные — напоминают те же снежки. Они бросают их друг другу: больно бьют, ловят, кидают обратно. Весь фильм напряженная игра.

— Спасибо. Я очень тяжело работаю над диалогами. Не специально, но постепенно речь очищается, собирается…

— Возникает ощущение абсурда, нереальности происходящего. И конечно, вам кто-нибудь скажет: «Ой, люди так не разговаривают!»

— Не скажут, а уже говорят. А если отвечать буквально, даже не знаю, с каких времен, с «Магнитных бурь», быть может, у меня уже вот эти полуслова… И в «Отрыве», «В субботу»…

— Обрывки, ошметки речи.

— Но я же не специально. Мне показалось, что в этом фильме я еще дальше разомкнул этот темпоритм в смысле лексической перестрелки, еще дальше ушел от бытовой речи. И то, что это ощутимо — для меня высший комплимент.

Кадр из фильма «Паркет»

— Вот вы снимаете кино для узкого круга, причем с каждым годом этот круг все уже. Зачем, для кого тогда снимать кино, если потребители зрелищ, кинокомиксов вытесняют киноманов?

— Это красноречивый процесс. Ведь когда мы с Абдрашитовым делали фильмы в советское время, людям некуда было пойти, кроме как в кино… И за исключением «Охоты на лис» или «Парада планет», где было по 6–7 копий из-за идеологического давления. А вот, к примеру, «Плюмбум», который вышел в момент перестройки, — собрал широкого зрителя, его посмотрело миллионов 15. Картины «Остановился поезд», «Поворот» смотрели люди из НИИ, физики, лирики, синефилы. Да, в каком-то смысле это был ограниченный зритель, но число его было впечатляющим. Потом появилась буржуазия. Интеллигенция практически кончилась. Остались отдельные люди. Отдельный человек, благородный, к тому же еще и образованный. И сегодня моего зрителя все меньше, меньше. Правда, есть цитата Бергмана: «На этой картине я был счастлив, потому что наконец выбросил в мусор евангелие понятности».

Подходишь к книжному развалу. Один человек покупает популярные детективы, любовные романы. Вот это все в пестрых бумажных обложках. Другой почему-то выискивает более-менее литературу. Всегда был Марсель Пруст, а был и Pulp Fiction. Всегда был Висконти, Феллини, Антониони… И другие. Трудно же сказать, что Антониони — широкозрительский режиссер. Но это же огромный кинематограф, который не для общества потребления, не для развлечения. В этом смысле грандиозный кинематограф и сегодня есть.

— Но при этом и время меняется, и арт-кинематограф.

— Ну и пусть меняется. Хорошо, что человек делает высококачественную картину для широкого потребления. Он работает в соавторстве со зрителем, с самого начала берет на себя обязательство разговаривать с ним. Если зрителю непонятно, это считается недостатком художника, ты должен разговаривать понятно.

Хотя мне кажется, что человек, одержимый иллюзиями что-то делать, не обязан употреблять по отношению к тому, что делает, слово «должен».

Помню, как говорила покойная Лариса Шепитько: «Единственная задача — это максимально реализовать себя». И повторяла это многократно: в долгих ожиданиях начальников Госкино, в ресторане, говорила сама себе: я просто обязана реализовать то, что я хочу. Ну да, время другое, коммерческое, ты должен продавать свой товар. Ну продавай — кто хочет, но есть все-таки авторское кино в мире. Когда ты не должен называть то, что делаешь, товаром.

— Или «продуктом», как теперь принято в киноиндустрии.

— Или «продуктом», да. Это просто оскорбительно… Понимаешь, это все просто другое, тут даже и спора нет. Но весь мир коммерциализировался, стоит ли удивляться, что искусству в нем трудно выживать. Еще существуют фестивали авторского кино. На него дают в фондах какие-то средства. Крайне трудно собрать деньги на авторское кино. Заведомое противоречие: ты берешься за что-то, скажем так, свое, и все время над тобой висит меч не цензуры, но дороговизны. Ты должен уразуметь: «Ну, старик, ну какой эшелон, какая массовка! Снимай в комнате!»

Читайте также

Читайте также

Герои, геи и воины

Репертуар Московского кинофестиваля разнообразится скандалами, хотя и без них достаточно любопытного

— Кстати, я слышала жалобы, что Миндадзе снимает свое арт-кино за слишком большие деньги, а оно должно быть дешевым.

— Деньги, на которые Миндадзе снимает то кино, какое он хочет, он берет не у тех людей, которым это кино не нравится. Миндадзе пользуется самыми минимальными субсидиями Минкульта. Остальное находит у людей, которым симпатично то, что он делал раньше, и то, что он пытается делать сегодня.

— Мы сегодня чувствуем социальную депрессию в обществе. Люди не знают, что делать с детьми, со своей жизнью, с профессией, перспективами… тяжелое время. На что надеяться?

— У меня нет на это ответа, рецепта. Кроме того, как находить в себе силы, чтобы жить дальше. Соотносить себя со своей совестью, со своими задачами, своей жизнью среди людей… Вытаскивать из себя возможность жить дальше. Что еще можно сказать?

— Но как только начинаешь соотносить себя со своей совестью, сразу начинаются серьезные потери — профессиональные, общественные…

— Ну что тут скажешь? Стараться меньше зависеть. Выхода нет другого. Это просто огромная проблема, не зависеть от них. Ну хотя бы стараться.

Делаем честную журналистику вместе с вами

Каждый день мы рассказываем вам о происходящем в России и мире. Наши журналисты не боятся добывать правду, чтобы показывать ее вам.

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе - запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься настоящей журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.
#фильм #режиссеры

важно

3 часа назад

ХАМАС сообщил о запуске 130 ракет в сторону Тель-Авива. Над городом работают системы ПРО, есть погибшие

важно

4 часа назад

Что произошло за день 11 мая. Коротко

выпуск

№ 50 от 12 мая 2021

Slide 1 of 11
  • № 50 от 12 мая 2021

Топ 6

1.
Репортажи

Интернат В закрытых психоневрологических заведениях сегодня живут 177 тысяч россиян. Большинство из них там и умрут. Елена Костюченко и Юрий Козырев провели несколько недель в ПНИ

552148

2.
Комментарий

Есть вещи пострашнее SWIFT Евросоюз угрожает отказаться от российской нефти и газа — и на этот раз вполне серьезно. Объясняет Максим Авербух

385943

3.
Интервью

Девочка, которая потеряла Конституцию 11 мая студентке МГУ Ольге Мисик выносят приговор за «осквернение будки» Генпрокуратуры

265205

4.
Комментарий

Патриарх обличал не ту тиранию Как оппозиция на Пасху решила, что глава РПЦ вдруг перешел в ее стан

153340

5.
Новости

«Добили жену — добейте и меня»: ветеран вышел на акцию против незаконной торговой пристройки в Петрозаводске

150598

6.
Колонка

Новые лишенцы Депутаты всех фракций Госдумы задумали отнять у россиян избирательные права

141870

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera