Колумнисты

Лекарство от телевизора

Как масскульт остался без масс

Этот материал вышел в № 4 от 17 января 2020
ЧитатьЧитать номер
Культура

Александр Генисведущий рубрики

13
 
Иллюстрация: Петр Саруханов / «Новая»

1

Я до сих пор не могу понять, что держит Америку вместе. Считается, что конституция, но на самом деле ее не читал даже президент, за что, кстати сказать, и был подвергнут импичменту.

Политика не объединяет, а разделяет страну, да так, что одна часть не выносит другую и готова, как это было в Гражданскую войну, сражаться из-за того, что выбрали не того президента.

Но это только кажется, что мы живем в апокалиптическую эру раздора, раньше было еще хуже. В ХIХ веке конгрессмены обычно хромали. В те времена партийные разногласия кончались дуэлями, и противники, боясь стать убийцами, стреляли по ногам. И все же союз устоял, и одна страна не распалась на многие, не повторив, чего тут всегда боялись, судьбу Южной Америки.

— Гений США, — говорят умные, — в том, что здесь уживаются калифорнийские хипстеры, мормоны из Юты, южане-баптисты и бруклинские хасиды, ибо никому нет дела друг до друга, до тех пор, пока их никто не трогает.

— Такое бывает, — говорят скептики, — только в старом кино.

— И в Нью-Йорке, — добавляю я, — но обобщать, пожалуй, не стоит. Америка имеет такое же отношение к своему главному городу, как Земля к любому из искусственных спутников: прямое, но отдаленное.

Посетив три четверти штатов, я обнаружил, что они часто говорят на разных языках, особенно на юге. Что же у всех общего?

Меня этот вопрос волновал с самого начала, когда я еще был совсем зеленым, наивным, но наглым, ибо быстро нашел ответ. Момент истины меня настиг зимой и в Вермонте. Вечером он выглядит, как русский пейзаж из поезда: снег, еще снег, «дрожащие огни печальных деревень».

И тут меня осенило: за каждым из слабоосвещенных окон сидят люди и смотрят в один угол — тот, где стоит телевизор.

2

Массовая культура потому так и называется, что принадлежит массам и рассчитана на всех. Мы, например, выросли с таким набором: фрукт — яблоко, поэт — Пушкин, картина — «Грачи прилетели». Нерушимость канона создавала единство, не политическое, а эстетическое. Скажем, «Швейка» знали все наизусть — в моем кругу, и, что выяснилось в 1968-м, не только в моем. Когда защитники Пражской весны по-швейковски придуривались, отвечая оккупантам утрированной лояльностью, советские генералы сказали им, что тоже читали Гашека.

В Америке массовая культура чувствовала себя как дома, ибо им для нее и была. Ее шедевры — для всех, что иногда не мешало им оставаться шедеврами. Среди них — самый популярный сериал «Военно-полевой госпиталь» (MASH). Страна 11 лет смотрела эту комедию, и я до сих пор могу отличить тех, кто вырос на ее бунтарском юморе, смешавшем Хеллера с Воннегутом. Когда в 1983 году 251-я серия завершила MASH, то за последним эпизодом следили — сквозь прощальные слезы — 125 миллионов американцев, что составляло примерно половину тогдашнего населения США. Через три минуты после финала муниципальные власти Нью-Йорка зафиксировали абнормальный расход воды: три четверти горожан разом бросились в уборную и спустили воду.

15 лет спустя завершил свою жизнь другой культовый сериал — «Сайнфелд». На этот раз и я отправился прощаться с ним в Манхэттен. Город наводнили полицейские, толпы поклонников окружили заурядную закусочную, где собирались герои сериала, многие держали прощальные плакаты и утирали слезы. Все выглядело так, будто хоронили национальных героев, а не легкомысленных персонажей телевизионного ситкома.

Но недавно, буквально на наших глазах, изменилась вся система культовых зрелищ. Прежде они обеспечивали нацию объединяющим контекстом, предлагая запас узнаваемых образов, стандартных метафор и привычных шуток. Чтобы включиться в этот поток массового сознания, мне пришлось годами наверстывать упущенное. Выдавливая из себя Булгакова, Ильфа, Петрова и «Кавказскую пленницу», я мучительно переучивался на местного, но так и не стал им.

Сверстники постоянно уличают меня в невежестве, когда я не узнаю всем знакомых цитат и героев. Для американцев это так же дико, как для русских не знать, кто такой Штирлиц.

В XXI столетии глыба масскульта стала крошиться. От нее откалываются куски, которые, в свою очередь, делятся на еще меньшие. Все реже появляются общечеловеческие бестселлеры, заражающие любовью целые континенты. Гремевшие на рубеже веков Гарри Поттер и Дэн Браун не нашли себе наследников. То же происходит и с боевиками: не в силах поднять новую волну, кино кормится повторами, эксплуатируя старые изобретения. Достраивая и продолжая прежние сюжеты в бесконечных «сиквелах» и «приквелах», кинематограф берет зрителя на измор, но не слишком удачно.

Что уж говорить, если расположенный возле моего дома огромный кинотеатр на 16 залов с креслами первого класса не смог прожить и двух десятилетий. Теперь он лежит кучей щебня. Вскоре на его месте вырастет небоскреб с роскошными квартирами, и в каждой будут светиться гигантские голубые экраны телевизоров, которые научились показывать кино не хуже, чем на белых экранах. Но и эта победа ТВ оказалась пирровой.

3

— Телевидение переживает золотой век, — лукавым хором говорят критики.

На самом деле побеждает домашний экран, совсем не обязательно подключенный к какой-либо трансляции. Она не нужна, чтобы наслаждаться самым популярным теперь досугом — сериалами. (Вы заметили, что мы спрашиваем друзей не о том, что они читают, а о том, что смотрят?)

Миллионы американцев обрезают кабель, связывающий их со страной. И я — среди них. Несколько лет назад мне пришло в голову, что телевизор нужен раз в два года — на Олимпийские игры и чемпионат по футболу. В сущности, американское телевидение для меня стало играть роль советского, существовавшего исключительно для того, чтобы показывать фигурное катание и того же Штирлица.

Так, вступив в эпоху дробления, телевидение утратило монополию на наш досуг. Измельчал могучий институт влиятельных новостей, которые в прошлом поколении сопровождали каждый завтрак и ужин. Пропали легендарные ведущие, обладавшие могучей властью над умами. Но главное — у каждого дня нет больше единого сюжета, общей наррации, которую страна сама себе рассказывала по телевизору.

Пожалуй, лучше многих сохранился, казалось бы, наиболее невыигрышный ТВ-жанр: «говорящие головы». Меня это удивляло, пока я сам не занялся этим промыслом. Ток-шоу служит своеобразным протезом общения. Это — разговор напрокат, который ведут будто с вами, но за вас. Телеразговоры сделали беседу фантомной, но возможной: слушая других, мы сопереживаем, спорим и ведем бой с тенью, не вставая с дивана. Но и эти духовные упражнения не заменяют самого массового телевизионного развлечения — политики. Я-то еще застал мир, который слепо верил домашнему экрану и считал его непобедимым.

— Окно в мир, — говорила моя бабушка, глядя сквозь линзу на экран размером с почтовую открытку.

Сегодня ползучий постмодернизм вселил в зрителя сомнения. Ведь мы уже привыкли к тому, что факты бывают альтернативными, правда — относительной, мальчики — распятыми, дебаты — бесполезными.

Не случайно политику из телевизора выдавливают твиты, которые доносят не мысли, а трели, подпевающие сиюминутному настроению или беглому чувству. Спонтанное выражение политической эмоции, твит-новость рассчитана на глоток и мгновение.Поэтому их нужно так много. Неистовый мастер жанра, Трамп посылает стране и миру по сотне твитов в день начиная задолго до зари. Нагляднее всего (123 твита в сутки) это проявилось в дни импичмента. Но и эта редкая — третий случай за историю республики — политическая драма не смогла вернуть зрителей к политике.

Судьбоносный процесс, который навсегда войдет в учебники, привлек к экрану лишь 13 миллионов. Когда в аналогичной ситуации был Ричард Никсон, за решающим заседанием Конгресса следило 80 процентов населения страны. И это несмотря на то, что кульминация скандала случилась в августе, когда все американцы рвутся на пляж, а не к телевизору. И дело тут не в главных действующих лицах, а в культурных сдвигах, разрушающих нашу зависимость от тотальной машины вещания. Распылив внимание, прогресс создал конкуренцию и разобщил массы. Наверное, это хорошо, ибо личность лучше толпы.

Нью-Йорк

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera