Интервью

«Вся Россия без суда. Вся она сидит в тюрьме»

Автобиография Сергея Фомина, последнего освобожденного фигуранта «московского дела»

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

Этот материал вышел в № 141 от 16 декабря 2019
ЧитатьЧитать номер
Политика

Лилит Саркисянкорреспондентка отдела политики

4
 

Среди историй фигурантов «московского дела» случай Сергея Фомина — один из самых необычных. Будучи волонтером штаба Любови Соболь во время предвыборной кампании, 36-летний предприниматель Фомин лично собирал подписи за ее выдвижение. Когда их не приняли, возмутился и вышел вместе с тысячами москвичей на улицу. 27 июля вместе с другими демонстрантами он был на Тверской, у здания мэрии, но до вечера протестовать не остался. Встретил свою двоюродную сестру Ольгу и друга Дмитрия, которые гуляли по центру с годовалым ребенком. Все вместе уехали домой есть арбуз.

Из-за пропагандистского ролика, где Фомин якобы берет младенца на руки, чтобы пройти сквозь оцепление силовиков, его обвинили в участии в «массовых беспорядках» и объявили в федеральный розыск. После того, как прокуратура потребовала лишить пару родительских прав, Сергей добровольно сдался властям.

«Дело 212» развалилось еще в конце сентября: предпоследнего обвиняемого только по этой статье Алексея Миняйло отпустили три месяца назад. О том, как он стал единственным участником «массовых беспорядков», о работе пропаганды и общественном мнении недавно освободившийся Сергей Фомин рассказал в интервью «Новой газете».

Сергей Фомин. Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— Пока вы были под домашним арестом, я успела поговорить со многими из ваших друзей и близких. Я делала запрос и на интервью с вами, по примеру НТВ, но мне [руководитель следственной группы дела по «массовым беспорядкам»] Рустам Габдулин не ответил. Всех, с кем я говорила, спрашивала, интересовались ли вы до этого лета политикой. Все, от родителей до недавних знакомых, отвечали: нет. Расскажете?

— Я не понимал, что происходит в стране вообще, если честно. Мне не нравился Путин года с 2007-го, но это все было эстетическое неприятие. Я видел, что все перед ним преклоняются. А я вырос на американских фильмах, западной литературе. Ездил пару раз в Европу, был в Америке. Почему-то мне всегда хотелось поехать в Америку. Наверное, потому, что «Одноэтажную Америку» Ильфа и Петрова прочитал, «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Ну и потому, что всё детство смотрел американские фильмы. В 2004 году у меня была первая в жизни поездка за границу, я поехал по программе Work and Travel в Америку. Тогда было самое счастливое лето в моей жизни, а это лето… было самое несчастливое (смеется). Конечно, у меня мировоззрение было, что там хорошо. [Поэтому] чисто эстетически я понимал, что здесь что-то не то.

Но глубоко не копали?

— Глубоко вообще не копал. Я посмотрел фильм «Холивар» [Андрея Лошака] и понял, что все события после Майдана я видел, может быть, чуть-чуть, а это происходило, когда я жил! Когда я уже был с мозгами вроде, мог все прочитать. А я так поверхностно ко всему относился.

Помню, где-то в 2015-м понял резко, что не читать больше ничего невозможно. Я начал читать «Эхо Москвы», «Медузу». Но читал тоже поверхностно — заголовки. Никогда не читал про политзаключенных. Мне казалось: но их же осудили. У нас так изощренно в стране: по сути, человека просто бросают в тюрьму, общество о нем постепенно забывает, но есть ширма в виде суда. Тебе говорят: невиновного не посадят.

Про «болотное дело» я узнал где-то в 2015–16 годах.

Когда я читал про «скол зубной эмали у полицейского» или попытку сорвать шлем, я думал: значит, виноваты. Правильно их осудили

Но когда я был под домашним арестом, я все это посмотрел, прочитал, понял, что это была провокация полиции, очень хитро сделанная. И люди просто легонько отбивались, когда их дубасили вовсю.

Конечно, применять насилие к полиции нельзя никогда. Но в одном случае вы даете за это болельщику на стадионе, который дал полицейскому по носу, штраф, а тут вы сажаете человека на три года.

«В автозаке моментально стал оппозиционером»

– Ваши друзья говорили, что для вас главной целью на митинге 27 июля было уводить людей от противостояния с полицией.

— Мне кажется, если я скажу «уводить», меня снова посадят (смеется). Это был мой второй митинг в жизни. Первый — [марш в поддержку Ивана] Голунова. Он продлился у меня две минуты — меня забрали в автозак. Может, если бы я пошел дальше, я бы увидел избиения и испугался бы.

Задержание Сергея Фомина на акции в поддержку Ивана Голунова. Фото: facebook

Знаете, я понял вот какую вещь. Когда меня посадили в автозак на марше за Голунова, я моментально стал оппозиционером. Тебя ведут в автозак, люди кричат, полицейские расставляют тебе ноги, а потом засовывают в машинку с клеточкой. Это абсолютно ненормальная для меня — человека, который в такое никогда не попадал, — ситуация. И ты на биологическом уровне понимаешь, что в этой стране что-то не так. Когда это твоего тела напрямую касается.

Я подумал: «Я просто шел с газетой. Что за беспредел?» То есть я знал, что людей задерживают на митингах, но когда это произошло со мной, я понял, что с этой страной реально что-то не так.

— Как вышло, что первый несогласованный митинг, на который вы вышли, был марш за Голунова?

— Это событие изменило мою жизнь. Я узнал о Голунове, потому что читал «Медузу». Купил газету РБК «Я/Мы Иван Голунов», выставил фотографию с ней в фейсбук. Знакомая девушка ответила в комментариях: «Я пойду на митинг». Я говорю: «Я тоже пойду. Несправедливо!» Потом его отпускают, и я такой: «А чего ходить?»

Я еще человек, который всегда уважает закон. Не ставлю машину, где нельзя, всегда соблюдаю правила парковки, перехожу на зеленый свет. Даже на том пропагандистском видео я говорю: «Нельзя идти на красный свет, ждем зеленый!» (Смеется). И для меня пойти на несанкционированный митинг было нарушением основ мировоззрения. Это же закон.

Потом я уже прочитал, что закон о несогласованных митингах нарушает Конституцию. Тогда я этого не знал.

Я еду в метро от «Выхино», написал этой девушке: «Я не пойду». Она ответила: «А я пойду». Я сижу и думаю: «Почему она пойдет? Почему она пойдет? Почему она пойдет?» Сидел, думал, думал. Потом понял: Голунова выпустили, но завтра могут взять меня. А я не Голунов. Ничего не сказали о реформе, ничего не сказали о других делах. И еще мне стыдно перед девушкой. Купил три бутылки пива. Написал длинный пост в фейсбуке, почему я иду. Выпил три бутылки пива, вышел во двор и с какими-то пацанами об этом деле говорил. А Голунов же недалеко от метро «Выхино» у нас живет, я им говорю: «Это наш пацан!» И вышел. Если бы я не получил от девушки эсэмэску в метро, ничего бы этим летом со мной не произошло. Как только я попал в автозак, я понял, что что-то надо менять в стране. Когда я увидел, как фекалиями обливают [сборщиков подписей] Любови Соболь, в тот же день пошел к ней, стал собирать подписи. И понеслось-поехало.

«Я думал, что меняю мир»

— Когда вы стали сборщиком подписей Соболь, закружились в активистской среде?

— Закружился, у меня все время уходило на это. У меня есть машина, я помогал [волонтерам штаба] вечером отвозить кубы обратно. Когда у нее не приняли подписи, у меня был дикий шок. Как так, я же собирал, сам видел? Я взялся и на следующий же день говорю: «Ребята, давайте мне подписи, которые признали фальшивыми, я пойду их проверять». Мне чуть ли не приз хотели дать — я собрал больше всех подтверждений.

Я собрал 30 подтверждений, обходил Хамовники, Пресню, Арбат. Ни один человек, из тех, кому я позвонил в дверь, не сказал мне: «Я не отдавал подпись». Я увидел своими глазами, что [власти] врут. Мое возмущение достигало предела. Я просто не верил в то, что происходит, если честно. Для меня это было открытие.

— В ночь с 31 июля на 1 августа сначала к вашим родителям, а потом к вам пришли с обыском. Как это было?

— Я постоял в одиночном пикете до этого и очень долго ждал ребят, которых задержали на Китай-городе, — они совсем мелкие были. Решил не уезжать, поддержать их. В час ночи я только заснул, в три-четыре мне звонит отец: «У нас был обыск». Было светло, я подумал, что день. Потом понял — ночь. Они пришли ко мне целой группой. Я пытался их убедить, что в России много проблем, а они, что удивительно, со всем соглашались. Но когда я им показал листовку, которую сам распечатал на принтере (там было написано «Выбираю я»), они ее изъяли. Я им говорю: «Если бы я был агентом Госдепа, наверное, они бы раскошелились на лучшую полиграфию». До этого они соглашались со всем, что я говорю, а тут он мне сказал: «Про то, кто тебе платит, будешь своим малолетним, которые на митинги ходят, рассказывать». Я понял, что у человека установка: он понимает, что в стране все плохо, но считает, что выступают против власти купленные Госдепом.

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— За то время, что вы были сборщиком подписей, вы стали активистом?

— Ну да, я думал, что меняю мир. Какое-то ощущение осмысленности очень сильное появилось, хотя я очень уставал. Но было ощущение, что мы что-то меняем. Поэтому когда подписи забраковали, у тебя шок, как так? Ты столько работы в это вложил. Реально очень тяжелая работа: собирать эти подписи, особенно психологически, но и физически тоже. Тем более мне 36 лет, а там в основном молодые студенты были. Я понимал, что меня как-то странно воспринимают.

— Когда у вас прошел обыск, об этом стало известно СМИ. При этом писали, что вас увезли в неизвестном направлении. Позже выяснилось, что это был Следственный комитет. Вас допросили и отпустили в статусе свидетеля?

— Сначала в квартире было человек восемь-девять. Они все перерыли. Меня успокаивало то, что понятыми были мои соседи. Потом они сказали: «Сейчас мы отвезем в местное ОВД — снять копию». После этого уводят понятых, и моментально заходят человек пять. Закрывается дверь, начинают зачитывать постановление о допросе. Там «применение вооруженного насилия». Я начинаю смеяться. Я был чуть ли не в шортах. Мне говорят: «Одевайся, поехали в СК». И тут я понял, что все совсем серьезно.

Меня вывели из дома, я вижу автозак и несколько полицейских машин. Меня заводят в автозак, и этот автозак для меня лично.

Они везут меня по серому утру, вылетают на встречку с сиреной. И я смотрю через решетку на серое утро и думаю: «Ну… всё».

В СК меня спросили, выходил ли я на митинг, я взял 51-ю статью [Конституции, позволяющую не свидетельствовать против себя]. Они сказали: «Ну что ж, до свиданья. Вы в статусе свидетеля». Я говорю: «То есть меня везли в «личном» автозаке, просто чтобы задать вопрос?» Он такой: «Ну да».

Я вышел и понял, что у меня нет денег. Взял 50 рублей у Кирилла Жукова, который тоже был в СК, дошел до метро. Доехал, проспался. Я думал, что все окей, вышел еще на пикет. Возвращаюсь домой ночью, а там 10–20 человек. Думаю, в эту ночь они уже в статусе подозреваемого хотели [допрашивать меня]. Я думаю: «Ну ладно… Не хочу». Правозащитница из движения Льва Пономарева «За права человека» сказала, что мне до 15 лет грозит. Тут я понял, что все серьезно. Утром был допрос в качестве свидетеля, а ночью они стояли у подъезда.

— После этого вы уехали?

— Да, я просто уехал, у меня не было загранпаспорта никакого, чтобы [за границу] уехать. Я придумал специальную систему связи, чтобы мои родственники знали, что я жив и здоров, но не знали, где я нахожусь.

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— 5 августа СК объявляет вас в федеральный розыск, при этом 3 августа телеканал «Россия» рассказывает о вашем задержании, а на следующий день Первый канал — о вашем аресте. Вы знали об этом?

— Да, я выходил в интернет, смотрел все. Чтобы люди, которые будут читать это, поняли мое состояние: меня все время показывали по телику. Когда я это увидел в первый раз, я подумал, что ко мне может подойти кто-то неадекватный и полоснуть ножом за то, что я взял ребенка, чтобы выйти из оцепления, хотя никакого оцепления не было.

Вы понимаете, человек, который до этого 10 лет не смотрел российское телевидение, думал, что у нас все хорошо, в принципе почти демократия… Окунуться в это было просто ужасом. Я находился в аду.

А когда я узнал, что у моих Проказовых отбирают ребенка… я не знаю, как объяснить это людям. Представьте, что вы живете своей обычной жизнью, а вас вдруг неожиданно кидают в Освенцим. И вы видите, как людей сжигают. У меня было такое состояние. Состояние, что я попал в ад.

«Верил, что у нас есть суд»

— Вас заставило вернуться именно то, что у Ольга и Дмитрия Проказовых пытались отнять ребенка?

— Это был один из факторов. Я посидел до следующего дня, успокоился чуть-чуть и подумал: ну да, то, что показывают на телевидении, — это какой-то дурдом. На следующий день я уже вернулся. Вторая причина была в том, что я верил: у нас есть суд. Даже если меня несправедливо посадят, я им буду говорить свою точку зрения, они будут краснеть от стыда (смеется). И все-таки они мне дадут срок, но не очень большой, а потом придут домой и будут плакать горючими слезами, что посадили невиновного человека.

Ну и я понимал: куда я могу убежать без загранпаспорта? Я понимал, что меня могут схватить, а если после того, что они показывают по телевизору, они скажут, что я еще и за границу пытался бежать, тут уже не отвертишься вообще. Готовый сюжет для Первого канала.

— Давайте уточним. Ольга Проказова — ваша двоюродная сестра, Дмитрий — близкий друг?

— Да. Его я с 10-го класса знаю, он мой лучший друг вообще. Еще из Ульяновска (где Сергей родился и жил. — Ред.).

«Было ощущение, что я пришел с войны и вижу мирную жизнь»

— После митинга вы с ними поехали домой?

— Все так и было. Мы поели арбуз, я хотел выпить, потому что устал на митинге — стресс. Но потом я начал развозить передачи [задержанным на митинге] людям по ОВД. У меня митинг закончился в два часа ночи.

После этого дня было ощущение, что я на войне. В конце дня я забирал одну девушку из ОВД — ее отпустили. Я видел в центре подростков, молодых людей, которые тусуются, пьют коктейли. У меня было ощущение, что я пришел с войны и вижу мирную жизнь.

— До того, как добровольно прийти в СК, вы записали видеообращение, где возлагаете ответственность на Алексея Навального и Любовь Соболь за то, что не предупредили, как вести себя на митингах.

— Я до сих пор так считаю. Насколько я помню, я возлагал на них ответственность, а все говорят, что обвинял. Но я понял, что такое политика. Это всего три слова — борьба за власть. Хороший политик пойдет на любые жертвы, чтобы достичь своей цели, чтобы достичь власти. Политика — это игра. Хороший шахматист — тот, который ставит шах.

Хороший политик — тот, кто приходит к власти. А для этого политики будут использовать любые цели.

— Они тогда не могли бросить свою избирательную кампанию?

— Нет. Если бы они были просто людьми, как я или вы, зная о «болотном деле», они, конечно, не могли бы просто так позвать людей, не предупредив, что может начаться вторая «болотка». Множество людей ничего не знали о «болотном деле». Я почти ничего не знал. Окей, я дядя, 36 лет, сам дурак. Надо было залезть в интернет, прочитать. Но там были парни 17–18 лет. Мне кажется, хотя бы нужно предупреждать, что нельзя прикасаться к полицейским. Этого не сделали.

Мне кажется, что если бы я призывал людей куда-то идти, зная, что такая ситуация уже случалась, я бы сказал: «Ребят, вы туда идете, но может случиться что угодно. Ведите себя осторожнее. Вы можете сесть, оказаться под следствием».

В нашей стране это именно так. И эти люди об этом знали. Я недавно видел интервью Ильи Яшина, который мне больше всех нравится. Но даже он сказал: «Все знали о рисках». Но это же неправда. Многие люди 17–20 лет не знали, что на Болотной были провокации, за которые влепили «массовые беспорядки». Тут могло быть то же самое. Но я понимаю, что, если об этом сказать, то на митинге будет в десять раз меньше человек. И это уже политика, конечно. Не знаю, может быть, я неправ. Я не хотел бы голословно обвинять людей, это просто мои предположения.

— В «Новой газете» выходила публикация Славы Тарощиной, где предполагалось, что вы «засланный казачок». Такое мнение, как я понимаю, разделяли и другие. В чем причина этого: пропагандистские видео, история с ребенком?

— Вообще человек не склонен все изучать и рассматривать факты. Это не только те, кто смотрит Первый канал, но и оппозиция. Зачем париться и думать, было ли оцепление? Сказали же, что было. Зачем париться и думать, почему пишут, что он вел людей на полицию, а на кадрах никакой полиции нет? Он сам пришел в тюрьму — это странно. Значит, договорняк был. А, он еще про Навального что-то сказал! Точно договорняк.

— Один из тех, с кем я говорила о вас, сформулировал это так: в общественном мнении вы были осуждены не с правовой, а с этической точки зрения. Именно из-за истории с ребенком.

— Возможно, да. Я хочу, чтобы вы подчеркнули: там не было полиции, не было оцепления. Там вообще никого не было. А все митингующие были сзади в ста метрах. Ребенку вообще ничего не угрожало, я взял своего племянника на руки и пошел.

Я сам смотрел эти ролики: я там был в неадекватном состоянии. Это было после Тверской, где была война, просто война. Я кричал, а они говорят: «Он призывает людей к столкновениям с полицией». В этот момент я кричу: «Честные выборы!» — и машу руками. Но они же заглушают то, что я кричу. И после этого показывают кадры с Рождественки, где было побоище между демонстрантами. Конечно, у людей было впечатление, что это я вел людей туда, хотя мы шли в сторону Арбата, где вообще не было полиции.

Картинка с видео так хорошо работает. Наглядно. Ты дальше ничего не смотришь, тебе не нужны факты.

Хочу отдельно рассказать о деле Егора Метлина. Его родители — люди из провинции. Я им рассказываю свою историю, говорю, что все было из-за митингов. Про митинги они ничего не знали, но когда я начал рассказывать про ребенка, говорят: «А вот про это мы слышали». Это меня так удивило!

Люди, которые даже не знали про митинги, знают про ребенка. Всё, я известен всей стране.

— 3 сентября СК отпустил сразу четырех человек, обвиняемых по 212-й статье: Даниила Конона, Влада Барабанова, Сергея Абаничева, Валерия Костенка. Вас и Егора Жукова, с которого обвинение в массовых беспорядках вскоре сняли, в тот же день перевели под домашний арест. 26 сентября Алексея Миняйло освободили в зале суда. «Дело 212» практически развалилось, под следствием остались только вы. Почему?

— Тут две причины. Во-первых, ко мне [в СИЗО] приходил один необычный, странный человек, который не представлялся. И он сказал: «Ты что-то говорил про Навального и несогласованные митинги». Я тогда еще считал, что несогласованные митинги незаконны, не прочитал Конституцию. Он начал говорить, что все сбежали за границу, Жданов уехал, вас все бросили. Спросил: «Ты готов дать интервью, в котором ты не поменяешь свою позицию?» Я сказал, что без проблем. Но он не сказал, кому интервью будет. У меня в голове «Новая газета», «Дождь» или CNN, может (смеется).

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

Потом он говорит: «После интервью мы встретимся в более приятном месте и будем дальше обсуждать сотрудничество». Говорил про домашний арест, условный срок. Я не согласился ни на какое сотрудничество. После этого я думал, что все заглохнет, но на следующий день меня перевели под домашний арест. Буквально через день ко мне прибегают с сумасшедшими глазами журналисты. Когда я узнаю, что они с НТВ, просто закрываю перед ними дверь. Я сразу собрал сумку в СИЗО — мне казалось, они думали, что был договорняк.

— Ваш адвокат Алексей Веселов предполагал, что следствие изучает видеоматериалы, чтобы найти что-то, за что вас можно привлечь по 318-й статье УК — применение насилия в отношении представителя власти. Думаете, это так?

— Конечно, искали. Если бы меня посадили, то посадили бы как Костю Котова, который вообще ничего не делал, даже букву закона не нарушал. Не прикасался к полицейским.

— Был, кажется, момент, когда вы с росгвардейцем пытались поговорить?

— Да! Предлагал ему: «Давай тебя обниму». У него подрагивал уголок рта (Фомин показывает, как росгвардеец сдерживался, чтобы не засмеяться). В первом ряду стоят молодые, и они реально тебя слушают, а сзади стоят те, у кого глаза уже стеклянные. Говорил ему: «У моей мамы пенсия одиннадцать тысяч, а у твоей — восемь».

— В письме в редакцию «Новой газеты» вы писали: «Пошел бы я [на митинг], если бы мне сказали, что за это могут дать (и уже давали в 2011-м) статью 212 УК? Не знаю. Если бы пошел, я бы 100 раз подумал, как себя там вести».

— Конечно. Если есть нужный повод, я пойду. Но я буду вести себя не так, как я вел, конечно (смеется). Как Айдар Губайдулин сказал: «Я пойду, только не буду бросаться бутылками».

«В каждом крупном городе есть Егоры Метлины»

— Мне ваша мама рассказывала, как вы смотрели под домашним арестом сериал «Домашний арест» и как смеялись с него.

— Да! Но тут надо сказать, какой это стресс для родителей, никто не представляет. И, наверное, я не совсем понимал, пока был в СИЗО и под домашкой. Так совпало, что отец неделю назад записался на встречу «Матерей против политических репрессий». И прямо на следующий день после этого мы пошли. Я увидел ужас. Там было очень много мам, они рассказывали о своих делах. У одной сын сел за то, что читал Коран и общался с людьми. Ее парень, который сел на 24 года, даже в партии [«Хизб ут-Тахрир», признанной в России запрещенной организацией], не состоял.

Я слышал истории, я видел состояние этих мам и отцов и понял, что все это время переживали мои родители.

Если бы я сказал моим родителям полгода назад: «Пойдемте в одиночный пикет», они бы подумали, что их сын сумасшедший. А [теперь] они выходили на пикеты. И еще, наверное, горько оттого, что ты понимаешь, что твой сын вообще не виноват.

Мой папа вышел на одиночные пикеты с «Матерями против политических репрессий», но мне сказал: «Не ходи туда!» (смеется). После пикетов задержали нескольких человек, и один из задержанных с женой — родители Егора Метлина — пошли к нам ночевать домой. Я утром разговаривал с ними.

То, что я услышал, — полнейший ад. Их сын Егор — военный, контрактник. В их городе на каждой стене надпись: номер телефона и как купить наркотики. Это обычная ситуация для любого российского города, кроме Москвы. Он писал у себя в «ВКонтакте», что ему это не нравится, а все понимают, что это продают лица цыганской национальности, это продолжается уже десятилетия. Я так понимаю, что он писал: «Давайте что-то с ними сделаем».

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

К нему в часть приходит неожиданно новый сослуживец, который так же, как и он, занимается тяжелой атлетикой, с такими же интересами, как и он. Становится его лучшим другом. Полгода с ним служит. Все время таскает с собой диктофон и обсуждает постоянно темы про цыган, намеренно очень часто. И если ты выпил рюмочку водки, наверное, ты можешь сказануть: «Пойдемте их побьем». Но ты же не имеешь этого в виду реально. И вот у него накопился за полгода материал на несколько дисков. Через полгода он говорит: «Пойдем покатаемся на велосипедах». Они катаются, и около домов цыган на Егора нападают в масках сотрудники ФСБ, валят его, а второй достает две бутылки с коктейлями Молотова. В постановлении о возбуждении уголовного дела сказано: «Пользуясь транспортном средством «велосипед», хотел поджечь дома людей цыганской национальности, почту, здание ФСБ по Тамбовской области и дом губернатора».

Само обвинение абсурдно: с двумя баночками коктейля Молотова на велосипеде решил полгорода сжечь. Они уже понимали, что его закатают, посадят. Потом они поняли, что на бутылках нет ни единого его отпечатка, и тогда его «друг», фээсбэшник, приписал задним числом, будто Егор сказал ему, что будет делать коктейли в перчатках.

Ни один адвокат в городе не взялся за это дело, потому что его расследует ФСБ. Отец Егора Михаил Метлин узнал о «Матерях против политических репрессий» и поехал в Пензу на слушания по делу «Сети» (запрещенной в РФ организации), рассказал о себе там. Он догадался, поехал. Скорее всего, в том же Тамбове есть другие егоры метлины. Скорее всего, в каждом крупном городе России есть егоры метлины. Просто о них никто не знает.

— Ваш отец был чуть ли не на всех мероприятиях, связанных с поддержкой политзаключенных по «московскому делу». Однажды он дважды за день приезжал к администрации президента: в первый подавал письмо председателю СПЧ Валерию Фадееву, во второй — вместе с «Матерями против политических репрессий» подавал письмо к президенту.

— Самое интересное, что он об этом не рассказывает. Когда мне вручили постановление о прекращении уголовного дела, я пошел в СК, он со мной пошел, но его не пустили — он сидел в кафе с моими друзьями. Они мне рассказали, что он, пока сидел и ждал меня, взял чай, взял солонку, минуту ее раскручивал, высыпал соль в чай и выпил его.

— Вы собираетесь дальше участвовать в кампании за освобождение других фигурантов «московского дела»?

— Да, конечно. Но все отчаянно. Я не знаю, что ты можешь сделать, если честно. Мне повезло просто, и всё. [В день освобождения] я поехал в суд [на приговор Егору Лесных, Максиму Мартинцову и Александру Мыльникову]. Это был ужас. Я вроде бы радовался, а женщины плачут. Я подошел к ним, извинился, что мы фотографируемся.

Если говорить о моей дальнейшей деятельности, я вижу смысл в том, чтобы помогать каким-то конкретным людям. В политике я разочаровался, если честно. Я хочу, чтобы здесь была демократия. В СИЗО я попросил прислать мне футболку с надписью «Честные выборы, независимый суд, сменяемость власти». Мне говорят: «Слушай, там было написано «Честные выборы, независимый суд», а третье было закрашено как экстремистское». Сменяемость власти — это экстремистское высказывание!

Со мной в СИЗО сидел такой Вадик. Ему 21 год, он просидел в СИЗО под следствием, хотя ущерб от его преступления — 200 тысяч рублей. За время следствия у него родился сын. Даже если он виновен, сумма ущерба — 200 тысяч. Прокурор запросил ему 12 лет, ему дали 7,5. Свою молодость, пока сын растет, он проведет в тюрьме.

Люди думают, что так бывает только с политическими заключенными, но так везде. Вся Россия без суда. Вся она сидит в тюрьме. Теперь у меня картинка есть о стране. Может, даже благодарить надо, что я всё узнал. Так бы ходил спокойно по улице.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera