Интервью

Стоять у стенки

Сразу несколько источников подтвердили катастрофическое положение дел в российских психоневрологических интернатах (ПНИ)

РИА Новости

Этот материал вышел в № 139 от 11 декабря 2019
ЧитатьЧитать номер
Общество

Наталья Черноваобозреватель

5
 

Свой доклад после посещения российских психиатрических больниц и ПНИ опубликовал Европейский комитет по предотвращению пыток (ЕКПП), а учредитель благотворительного фонда «Вера» Нюта Федермессер вместе с экспертами проекта ОНФ «Регион заботы» побывала в нескольких российских ПНИ. Скандальную огласку получила история Сергея Фатенкова из Борского психоневрологического интерната в Воронежской области. Он рассказал в соцсетях об ужасающих условиях жизни людей, вынужденных находиться там. Мария Сиснева, психолог, организатор движения STOP ПНИ, член Межведомственной рабочей группы по разработке основных подходов к реформе ПНИ при Министерстве труда и социальной защиты РФ, рассказала «Новой», как в ПНИ оказываются обычные люди и как ломает их судьбы это «социальное благо».

— Как дееспособный человек может оказаться в ПНИ?

— В основном из-за советской традиции, которая выглядит так: выпускники детских домов-интернатов, чтобы получить квартиру, должны быть признаны готовыми к самостоятельной жизни. Квартиры выдавать сиротам дорого, поэтому, чтобы этого не делать, специальная комиссия их готовыми к самостоятельной жизни не признает и отправляет в ПНИ. В последние годы практически всех поступающих в ПНИ лишают дееспособности, несмотря на сохранное состояние. Но есть и случаи поступления дееспособных людей в ПНИ. Последний вопиющий пример — это как раз случай Сергея Фатенкова, который ушел из интерната и опубликовал в соцсетях свои впечатления от жизни там. Дело в том, что мать уговорила Сергея подписать договор с интернатом из-за того, что он психически нездоров и она не может с ним проживать. Мужчина необходимость проживания в интернате отрицает.

Но таких, как Сергей, способных постоять за себя, — единицы. Основная масса на самом деле дееспособных — это детдомовцы, которых, по сути, незаконно лишили права на жилье, и те, кто дееспособность восстановил, но идти некуда, так как на «воле» никто не ждет.

— А много таких «сохранных» людей в ПНИ?

— Мы исследовали в одном интернате отделение, где содержалось 75 мужчин. Из них 25 дееспособных, то есть в основном те, кто прибился из детских домов. Они все работают, их вполне можно было бы отпустить, но сначала желательно в общежитие, для адаптации. Все-таки люди должны освоить самостоятельную жизнь. Остальных 50 мы исследовали с помощью трех методик. Одна определяет психологические и социальные компетенции, вторая — социальное ориентирование, третья — объем сопровождения. И у половины нами обследованных оказались очень высокие возможности к реабилитации.

— Получается, что две трети пациентов этого отделения могли бы жить не в ПНИ?

— Конечно! Проживание там без достаточных оснований — это прямое нарушение прав человека. Правозащитники считают, что человек, живущий в ПНИ, должен получать компенсацию от государства как жертва репрессий, потому что он находился в репрессивных условиях, которые разрушительны для личности.

Cправка «Новой»

В российских ПНИ содержатся 156 тысяч человек. 70% лишены дееспособности. Порядка 35% клиентов ПНИ — выходцы из детских домов, 58% — люди трудоспособного возраста.

— Принято считать, что интернат — это социальное благо. А вы говорите, что это вариант репрессий. На чем основывается ваше заключение?

— Во-первых, ПНИ — это тотальная институция. Это понятие было введено американским социологом Ирвингом Гоффманом и означает учреждение, где на ограниченной замкнутой территории находится большая группа людей, которая полностью зависима от малочисленной верхушки администрации. Тотальная институция считается местом, которое создает условия для нарушений, в том числе и криминальных, в силу своей непрозрачности. Когда люди находятся в изоляции, когда они зависимы и скученны — это само по себе разрушительно и противоречит в принципе человеческой природе. Потому что людям свойственно жить маленькими группами — семьей и в домашних условиях. Но это полбеды. Если мы возьмем определение пыток, как их дает «Комитет против пыток» при ООН, мы совершенно точно увидим, что то, что происходит в ПНИ, — это пытки. Это и моральные издевательства, и угрозы, особенно если человек зависим и беспомощен, это и постоянный страх наказания. Это все там широко распространено.

Я каждый раз поражаюсь иезуитскому и изощренному подходу к людям в ПНИ. Например, парень, с которым я очень дружу, попал в интернат, потому что у него наркомания, у него было несколько эпизодов галлюцинаций. «Любящие» родители сделали так, чтобы у него появился психиатрический диагноз, и отправили в интернат. Его обследовал наш независимый психиатр. Никакой психиатрии он там не увидел. Но его тем не менее там заставляют принимать нейролептики. А когда кончился этот препарат, стали давать другой, и парню резко стало плохо. На просьбу поменять назначение, врач ответил: «В конце месяца поменяю. Я уже назначения на месяц составила, мне лень переписывать…» Это разве не пытка? Человек еще три недели будет под воздействием лекарства, которое ему не нужно и от которого ему плохо.

— В этой ситуации человек имеет возможность пригласить независимого эксперта, чтобы получить заключение об отмене лекарства?

— Имеет, но почти никогда этим не пользуется. Люди очень боятся, потому что юрист уйдет, независимый психиатр уйдет, а человек останется один на один с системой, и система ему это припомнит. Вот пример. Написал мой знакомый подопечный отказ от лекарства. У него расстройство личности, это не лечится лекарствами, но врач упорно пихает нейролептики. Он описал все побочки, попросил провести врачебную комиссию. В этот же день его врач пришла в отделение и громко всем сестрам сообщила: «А этот на меня заявление написал. Что заметите за ним, тоже пишите». Если задаться целью, то всегда найдешь то, к чему можно придраться. И его начали прессовать.

— А можно не принимать таблетки?

— Можно, но очень сложно. Если заметят, то поставят к стенке и будут следить, пока таблетка не растворится во рту, если человек ее не глотает. Это незаконно. У меня есть подопечная, ей было очень плохо от таблеток. Мне ее состояние напоминало симптомы органического поражения головного мозга. Пригласили независимого психиатра. Энцефалограмма диагноз подтвердила, и ей, наконец, прописали нужные лекарства. Но она за несколько лет униженного стояния у стенки так намучилась, что теперь боится приема любых таблеток.

— Какие препараты применяют в ПНИ?

— Галоперидол, аминазин. Главная цель «терапии» — загасить спонтанные, импульсивные проявления человека. У администрации на самом деле нет другого выхода. Если у тебя 500 человек за забором, 75 человек в отделении и три санитара на отделение, что ты еще можешь сделать? Это удобная схема.

— Сколько нужно так «лечить» чело­века, чтобы произошли необратимые изменения?

— Это индивидуально. Например, нейролептики показаны при шизофрении. Хотя Комитет против пыток при ООН указывал, что в России применяют препараты старого поколения с тяжелыми побочками и неоправданными дозировками.

А если у человека нет показаний (что в ПНИ случается сплошь и рядом), то головной мозг и личность разрушаются довольно быстро. Лет за пять точно.

Люди мне рассказывают, как усилились головные боли, как приходит состояние полной отрешенности, невозможности двигаться. Врачи в этих ПНИ предпочитают редко общаться с живущими в интернате, потому что они источают дыханием пары этих нейролептиков. Я однажды с ребятами ездила на экскурсию, сидела очень близко, и мне так плохо стало к концу дня. Буквально надышалась.

В ПНИ нужна послушная серая масса, которую легко контролировать. Даже дети с синдромом Дауна получают нейролептики. Мне один из моих подопечных, Сереженька, говорит: «Мне эту оранжевую таблеточку каждый вечер дают». Это хлорпротиксен, нейролептик! Я у медсестры спрашиваю: «Вы синдром Дауна пытаетесь вылечить?» А она мне: «Нет, это чтобы он спал хорошо».

Изменения личности происходят не только из-за лекарств. Появляется выученная беспомощность, привычка действовать только по команде и по инструкции.

Но самое страшное — они доходят до такого апатичного состояния, когда уже не хочется ничего менять. Привыкают к несвободе, а обычная жизнь оказывается не по силам.

— С этой системой так называемого лечения что-то можно сделать?

— Можно. Нужны протоколы лечения, которые приняты в медицине. В ПНИ нет протоколов, но они должны быть. Если бы были протоколы, детям с синдромом Дауна точно не давали бы нейролептики. Я ведь в принципе не за тотальную отмену лекарственного лечения: те, кто принимает нужное лекарство, прекрасно себя чувствуют.

— Почему так крепка система ПНИ? Разве выгодно содержать там людей?

— На самом деле всегда выгоднее адаптировать, чем содержать. Но это сложнее и дольше. В США, например, развита система обучения и устройства на работу. Я знаю историю одной эмигрантки, которая заболела в США, стала малоимущей, но ей дали возможность бесплатно получить образование в университете. Если бы она была здоровой, она такого уровня образования никогда от государства бесплатно не получила бы. Зато сейчас работает переводчиком в суде, в социальных службах. И сама себя обеспечивает.

— Чем занимается организация «STOP ПНИ», вы лично?

— Разъяснением, защитой прав, донесением информации. Знаете, сколько родственников определяют своих чад в ПНИ с широко закрытыми глазами? Потому что им кто-то сказал, что в ПНИ будет райская жизнь, что государство обо всем позаботиться.

— А если родитель отдал свое дитя, а потом решил забрать? В чем проблема?

— Это совсем непросто… Родителю очень сложно в этой системе остаться опекуном своего ребенка. Опекуном автоматически становится учреждение, и оно решает судьбу этого человека. Именно поэтому все сейчас выступают за закон о распределенной опеке, при которой опекунами могут быть и учреждение, и родственники одновременно. И НКО, что очень важно! Я знаю родителей, которые смогли сохранить опекунство, но им по 90 документов за год приходится собирать, чтобы подтверждать его. Системе все удобнее контролировать единолично.

— Что больше всего потрясло при первом знакомстве с ПНИ?

— Люди. Я зашла в отделение и увидела женщин разного возраста, все в одинаковых байковых халатах, коротко постриженные, как зэчки, с ужасными зубами. И все они тянули ко мне руки, улыбались, говорили мне «привет» и очень хотели общаться. Это было ужасно. Несмотря на все унижения, человек остается человеком, личностью. Я посмотрела тогда на них и подумала, что если бы я была в таком состоянии, мне никто не был бы нужен, а они как-то выжили во всем этом и хотят дружить, тянутся к тебе.

Но самое вопиющее — смерти людей, которые скрываются, маскируются.

В одном из интернатов Москвы года два назад один больной выкинул другого в окно в закрытом отделении. Тело под окном пролежало полтора часа, пока другая жительница интерната не заметила его, случайно проходя мимо. Другой случай. Мужчина с болезнью Паркинсона очень не хотел переходить из общего отделения в отделение милосердия, где содержатся лежачие больные. Но его перевели, несмотря на его просьбы. На следующий день мужчину нашли там мертвым, и следователи написали, что он случайно задушился проводом от электрокровати. Я не понимаю, как человек с Паркинсоном, у которого не слушаются руки, смог затянуть петлю.

И никакого расследования.

В другом интернате девушка с синдромом Дауна во время зимних каникул была «забыта» в изоляторе. И она якобы удавилась поясом от халата. Хотя международные исследования говорят, что среди людей с синдромом Дауна не зафиксировано ни одного случая суицида. Они в принципе не понимают, как можно лишить себя жизни. Тоже никто не стал расследовать.

— Чего удалось добиться вашему движению?

— Московские интернаты стали более открытыми. Уже не так беспредельничают. Я очень надеюсь, что когда уйдет старое поколение администраторов и врачей, положение изменится. У молодых специалистов другой подход, более гуманный. В Москве открылось несколько мест сопровождаемого проживания. Даже внешний вид жильцов изменился. Но в лучшем случае — эти места все равно функционируют как детский сад для взрослых. Это неправильно. Как может взрослый человек так жить: то эстафета, то проводы зимы, то зоопарк. Взрослому человеку обязательно нужно заниматься каким-то делом. Особенно сохранным людям. Они маются от безделья, они рады помогать персоналу, хотя вроде это трактуется как эксплуатация. Но для них это лучше, чем бессмысленное существование.

— Что делать человеку, которому кажется, что родственники хотят его туда отправить?

— Срочно искать юриста, который в теме. Есть и независимая психиатрическая ассоциация. У человека должен быть союзник.

— Можно ли подавать в суд на человека, который родственника упек в ПНИ без оснований?

— У нас человек перед тем, как отправиться в ПНИ, должен быть признан нуждающимся в стационарном обслуживании. Направление туда дают органы соцзащиты. Критерии, по которым они это делают, совершенно непонятны, поэтому и претензии судебные должны адресоваться к соцзащите. Но никто эти дела не раскручивает, потому что ресурсов мало. Главное, что отбили человека — и слава богу. Хотя можно подавать и за клевету, и за умышленное причинение вреда здоровью, и за незаконное лишение свободы.

— Самые уязвимые — детдомовцы?

— Да. Их буквально из детдомов пускают по этапу сразу в ПНИ. Причем, когда они хотят восстановить дееспособность, комиссия делает все, чтобы не допустить этого. Вот на днях мне пришло письмо от парня, который ходил на судебно-психиатрическую экспертизу по поводу дееспособности. «Здравствуйте, Мария! Был вчера на экспертизе. Мне задавали вопросы про войну: когда началась война, кто выиграл войну? Потом про животных. Потом — сколько мне лет, где живу, чем занимаюсь? Куда я приехал, зачем мне дееспособность? Потом примеры. Сколько стоит хлеб, сколько будет, если возьму 5 буханок по 150 руб.? Это было в 1-м кабинете, потом меня забрали во 2-й кабинет. Там я поздоровался. Меня спросили, как звать, сколько лет, где учился, сколько классов кончил. Потом спросили, чем я умею заниматься. Я сказал, что бисером делаю поделки, занимаюсь пластилином, делаю с ним художественные картины. Спросили, есть ли у меня дипломы. Я сказал, да, есть, и за первые места, и за вторые места по музыке, по рукоделию. Потом меня попросили спеть. Я спел им две песни. Потом рассказал стих Пушкина. Потом снова задавали примеры, примеры легкие. И пословицы. И города, многие я знал. И всё, больше ничего не могу вам рассказать».

Вот, скажите, зачем врачам, экспертам, взрослым дядям и тетям практиковать эту глупость и унижение?

Почему взрослому мужчине система не дала шанса ни на образование, ни на профессию, а только на хор в интернате и поделки из пластилина?

Чтобы от себя не отпускать. Система же так устроена, что она стремится к стабилизации, она сама себя воспроизводит.

Лена Погребижская недаром фильм сняла «Десять процентов» о судьбе выпускников детдомов. Только десять процентов детей благополучно встраиваются в жизнь. Остальные пропадают в ПНИ, в тюрьмах.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera