Интервью

Театр в наперстке

Веселое интервью Аллы Боссарт с Виктором Шендеровичем и Ириной Литманович о несчастьях

Этот материал вышел в № 137 от 6 декабря 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

Алла БоссартНовая газета

1
 
Виктор Шендерович и Ирина Литманович. Фото: facebook.com/irina.litmanovich

«Два талантливых поэта, почему бы им не это?» — ​написала одна веселая поэтесса. Строго говоря, В. Шендерович и И. Литманович — ​не поэты. Один — ​прозаик и публицист, другая — ​художник и режиссер. Но в своем творчестве они, как метростроевцы, с разных сторон копали туннель навстречу друг другу и закономерно встретились в общей точке. Условно назовем ее «поэтическое подпространство».

Про их общий альбом «22-й троллейбус» (полиграфический шедевр) «Новая» уже писала. Теперь Виктор Анатольевич (далее В.Ш.) и Ирина Вячеславовна (далее И.Л.) замахнулись на мультфильм. Анимационное кино — ​вещь, так сказать, в себе. Людей со стороны не принимает. Композиторы, артисты и писатели, даже критики, вступив на эту территорию, или сходят с ума, не понимая, чего от них хотят странные люди с мозгами набекрень, и возвращаются от греха подальше в нормальный мир, или — ​как Петрушевская, Михаил Меерович, Сергей Седов, Григории Остер и Гладков, Лариса Брохман, Дина Годер (да и та же я) — ​обретают там счастье и остаются навсегда.

В первой совместной работе В.Ш. увидел в И.Л. тонкого интерпретатора, человека, хоть и на поколение младше, но созвучного его чувству времени. Что касается профессии, Ира — ​один из лучших акварелистов, кого я знаю. Но этим не исчерпывается ее художественно-поэтическая природа. Стоит увидеть картинки в альбоме «22-й троллейбус», где она рисует людей, которых не только не знала лично, но и никогда не видела, — ​как начинаешь понимать Мастера, пронзенного этой знакомой каждому художнику стрелой: «О, как я угадал!» Эмпатия плюс, конечно, общая волна юмора. Может быть, самая главная составляющая. Хорошо зная обоих, вижу эту радость совпадения. Когда любовь и жалость не мешают комизму, а в смешном естественно прорастает драма.

Во втором совместном «проекте» (будь проклят этот выхолощенный язык) два талантливых поэта поменялись местами. И.Л. была тут главной. Ей приходилось учить В.Ш. азам анимационного мышления. И он учился.

Алла Боссарт: Чья идея — ​сделать мультфильм об Александре Володине?

Виктор Шендерович: Хороший вопрос соавторам!

Ирина Литманович: Тут у нас разные версии. Изначально мы просто хотели написать сценарий мультфильма, было довольно много разных тем.

В.Ш.: Не просто. Уже был удачный опыт совместного рассказа, в «…троллейбусе». Хотелось сделать что-то интонационно лирическое, ностальгическое.

А.Б.: Но между вашими ностальгиями 20 лет разницы.

И.Л.: Ну да. Я хотела вернуться в свое детство.

В.Ш.: И сначала мы написали вот об этой девочке, но во времени отошли недалеко — ​в 2012 год.

И.Л.: Эта девочка попадала в события на Болотной, и эти события ее там крутили. Витя не мог уйти от злобы дня. Но мы не успевали за жизнью. Нельзя создать образ сиюминутной реальности, она опережает наши возможности.

В.Ш.: Я понял, что мультипликацию бессмысленно адаптировать к злободневности, типа утром в газете, вечером в куплете.

А.Б.: Медленное искусство.

В.Ш.: Да, мы будем все время стрелять в то место, где утка только что пролетела. Тогда внутри этого сценария появился какой-то старик со своей старой собакой…

И.Л.: Сочинили три новеллы об этом старике. Уходящая натура — ​эта тема проклевывалась постепенно.

В.Ш.: Ужас в том, что эта дыра во времени зарастает. Те люди, которые что-то помнят, тоже уходят, мы с тобой еще гоним какую-то волну, но после нас придут те, кто не увидит даже ее следов.

А.Б.: Образуется новое человечество?

В.Ш.: Да. Для них, новых, просто не существует того, что было. Было — ​но — ​нет.

А.Б.: «О чем с тобой трахаться»?

В.Ш.: Вот именно, то самое. «Танки до Икеи». Художественный подвиг Германа в том, что военный Ташкент — ​он есть для нас, послевоенных. Мне важно было — ​про это зарастающее. И вот возникли стихи Володина.

А.Б.: А почему возникли? Вы же о нем еще не думали.

В.Ш.: Не знаю, сдетонировало.

И.Л.: Это было связано с его отцом.

В.Ш.: Папы не стало, некуда позвонить. А Володин все время писал об этом. Как страшно одинок.

А.Б.: (Ирине). Ты при жизни видела Александра Моисеевича?

И.Л.: Нет, я в Москву приехала после его смерти, в 2004 году.

А.Б.: Но нарисовала так, будто следила за ним многие годы, знала как облупленного. Неужели только по фотографиям?

И.Л.: Ну да, по фотографиям, видеозаписям. Рассказам…

В.Ш.: Когда мы делали альбом, я рассказывал ей байки про Володина, а их, сама знаешь, миллион.

А.Б.: О да. Эти былины, конечно, как пазл, складываются в очень яркий, очень полнокровный портрет. (Ирине). У тебя не было желания уже тогда, на стадии альбома, сделать что-то именно о Володине? Не заводил он тебя как персонаж?

И.Л.: Да нет, в книжке было довольно много красочных персонажей. Я не очень-то много о нем знала. И стихов не знала. Виктор начал мне их читать.

А.Б.: (Виктору) Ты все его стихи помнишь наизусть?

В.Ш.: Многие.

И.Л.: И тогда я стала рассматривать видео, замечать жесты, мимику. Постепенно у меня складывался персонаж. А то, что лично не знала, даже помогает.

А.Б.: В знакомом человеке трудно увидеть тип, в этом смысле, да?

И.Л.: Да! Обобщить невозможно.

А.Б.: Хотя Шендерович у тебя в том же альбоме скачет со страницы на страницу, вполне себе отличный персонаж.

И.Л.: Ну это просто шаржи. Кино — ​совсем другое. Дистанция должна быть серьезная.

В.Ш.: С первой пробы Ира увидела, что я ни хрена не понимаю в анимации, что пытаюсь иллюстрировать.

И.Л.: Сначала, уже когда стало ясно, что наш герой — ​Володин, все было другое. Он взял за основу «Записки нетрезвого человека»…

В.Ш.: «Он» — ​это я.

И.Л.: …видоизменил, но все равно это была бы экранизация. Все-таки Володин. А нужен был поэтический образ. Вот премия «Триумф», которую человек проиграл в наперстки, — ​это меня потрясло. Это — ​характер, персонаж. История с наперстками, когда я ее услышала, сформировала каркас. На который можно низать все остальное.

А.Б.: Это ты придумала театр в наперстке? (Осторожно, спойлер!)

И.Л.: Да. Тут не столько про Володина, сколько о таком странном человеке, но понятном не только тем, кто его знал… Ясная эмоция.

В.Ш.: Это была главная задача. Чтоб попало в людей далеких. Жизнь одного поэта, «из какого сора…». Володин в этом смысле уникален. Вообще никакого зазора между личностью и поэтом. Плакал буквально о себе…

А.Б.: Помнишь, как на Литейном какой-то испитой парень грохнулся перед ним на колени, воздел руки и простонал: «Вы тоже алкоголик!»

В.Ш.: Ну да, эта маска приросла, и она ему позволяла жить. Выпить и крикнуть что угодно в любом собрании. Молчать не мог. А выпил — ​как бы есть оправдание.

А.Б.: Вообще-то, между нами, хитрый был старичок…

В.Ш.: Сказал себе: а пошли вы все, буду жить как хочу.

Максимально приближенно к своей природе, в максимально недружелюбном социуме. А как? Да вот так. Я алкоголик, мудак, а что взять с мудака. Ведь нельзя же пьяницу на Руси наказывать.

Это было принципиальное пьянство. Не порок. Ему должны были позвонить 9 мая с радио — ​как ветерану. И он напился и кричал в эфир: Сталин, козел кровавый, бросил нас с винтовками против танков… Все сказал. В прямом эфире.

И.Л.: Сам прямо так и говорил: «Я идиот, чрезмерно нервная система».

А.Б.: Имя Володина в сценарии не упоминается?

В.Ш.: В том-то и дело! Конечно! Один Драматург. Один Поэт. Только титр с посвящением.

А.Б.: Такая сказка, да? Жил-был несчастный смешной человечек, который умел из своих несчастий выплавлять золото… В таком роде?

И.Л.: Да, задача была примерно такая. И ведь там же два плана: маленький чаплинский персонаж — ​и Поэт, Автор, перед которым разыгрывается представление. В котором он — ​не ОН, а играет вот такого…

А.Б.: Чмо.

И.Л.: И над ним все смеются в результате.

А.Б.: Вот в результате — ​как раз нет. Над ним смеются в процессе. А в результате возникает понимание его масштаба.

И.Л.: В этом разница между нами. Вы его воспринимаете как живого человека, а я — ​как художественный образ.

В.Ш.: Поэтому Иркино впечатление важнее, чем наше. Мы отмеряем от живого Володина. От нашей памяти. А здесь было интересно и важно выйти именно на уровень образа. Тем более Володин сам разыграл всю свою жизнь как по нотам.

А.Б.: И сам диктовал вам этого персонажа?

В.Ш.: Ну да. Вот жил человек, и был он виноват перед всеми… Он умудрялся быть аутсайдером всегда, даже после смерти: умер в больнице, на краю Питера. Его потеряли. Рассказывал, как сидел с чекушкой в чахлом Матвеевском скверике. Рядом на лавочку села бомжиха. Выпили. И тогда он понял, что жизнь проиграна.

А.Б.: Тема проигранной жизни — ​с детства. С тех пор, как услышал слова сестры: «Я иногда думаю: сможет ли Шурика полюбить женщина?»

И.Л.: Да, это есть у нас в сценарии.

А.Б.: Собственно, с этого началось самосознание. Даже на похоронах продолжалась эта вечная трагикомедия.

В.Ш.: О, там, в Комарово, можно было многое о нем понять! Эти рыдающие старухи, старые его любови. Рыдать-то рыдали, но друг на друга косились: каждая думала, что она единственная.

И.Л.: Это надо вставить обязательно! Это смешно.

В.Ш.: Вот где рождалась его интонация. На этом самом дорогом стыке слез и смеха.

Интонационный гений — ​вот он кто. Из этой печальной аутсайдерской забитой жизни, двусмысленной в отношениях с женщинами и властью, из этого «сора» выросло все.

Такая вера. Такая честь. Такой свет. Это гениально вытащил Любшин в «Пяти вечерах».

И.Л.: Мне Норштейн посоветовал книжку 67-го года, я достала. В этом издании «Записки нетрезвого человека» назывались «Оптимистические записки». Нефильтрованные. И интонация, кстати, совсем другая.

В.Ш.: Нет маски.

И.Л.: Собственно, дневник. Никакого сценического образа. Например, о Фриде (жена Володина. — А.Б.) пишет совершенно иначе. Та некрасивая девушка…

А.Б.: «…видишь, какая бесчувственная у тебя будет жена…»

И.Л.: Она самая. Вот эта девушка переписывала для него в армию рассказы Хемингуэя, чтобы ему было что почитать, понимаете? «Написал ей, что я ее люблю, и она: не надо об этом больше говорить, рассказывай лучше, какая там у тебя жизнь, что происходит…» Дико трогательно. Мне кажется, все эти рассказы, что его, мол, вынудили жениться, застали врасплох, — ​глупость, неправда…

В.Ш.: Нет, не глупость, это правда. Тут уж я тебе говорю — ​я все это наблюдал. В смысле, как он вообще себя ведет. Он был Бузыкин в кубе, в десятой степени. Он не умел сказать «нет» вообще! Его могла на себе женить любая женщина. При мне его позвали на какой-то спектакль, ему ужасно не хотелось идти — ​театр плохой, спектакль плохой и т.д. Он чуть не плакал: что мне делать? И я ему тогда говорю: скажите, что я вам запретил. А я же был тогда «звезда». И вот они звонят. Ну и представь — ​этот нос-баклажан, вороватый глаз: «Простите меня, не могу прийти, мне Шендерович не разрешает».

А.Б.: (Ирине) Когда вы вдвоем работаете… у вас же разный жизненный опыт. А на примере альбома — ​вы как будто одно целое. Многорукий Шива. Один организм, у которого справа — ​вербальность, а слева — ​изображение. Вите приходится много тебе объяснять?

И.Л.: Да не особенно… Какой-то щелчок. Он говорит — ​и возникает образ. Хотя мне приходится многое из него вытягивать. Мы разговариваем.

А.Б.: У меня была пара таких попыток совместной работы с аниматорами. Это очень интересно. Такой пинг-понг, разминание материала, да?

И.Л.: Точно. Я записываю все идеи, которые приходят во время разговора — ​ему или мне. Он…

В.Ш.: Напоминаю, «он» — ​это я.

И.Л.: …не понимает специфики, и ему не хватает энергии надолго сконцентрироваться. Чересчур живой ум… И приходится ставить локальную проблему, ее обсуждать, и тогда рождаются локальные решения.

А.Б.: То есть ты — ​как бы организующее начало? Он… пардон, Витя фонтанирует идеями, а ты строишь? У него нет видеоряда.

И.Л.: Да, а у меня есть. И не просто картинка, а действие. Жесты. Мимика. Зато Виктор Анатольевич — ​кладезь сюжетов, историй, в которых действуют люди, совершенно живые.

В.Ш.: Я работаю луной. Отражать — ​это я умею. Что вижу, слышу, читаю. Вот он пишет: «И неба светлое свечение, и речек сильное течение перестает иметь значение…» Что, все проходит, ничего не остается? Прошло и забыто? Нет. Свет этой звезды идет. И других звезд.

Как же повезло мне, сколько людей было в моей жизни! Отразить их свет — ​был внутренний посыл альбома. И этого сценария. Свет погасшей звезды — ​главная метафора.

А.Б.: (Виктору) Ты, значит, отражаешь свет самой звезды и в виде историй посылаешь его Ире. А она, в свою очередь, отражает его уже пластически? То есть такая как бы отражательная система, система зеркал…

И.Л.: Ну в каком-то смысле… Наверное, это один из принципов соавторства, если у соавторов разные знания и опыт. Но я не считаю, что моя роль такая уж пассивная. Каким бы метафорическим ни был этот фильм — ​все-таки он про поэта в советскую эпоху. Эта рефлексия в искусстве по поводу Советского Союза, она же все равно обрабатывается. Преломляется в художественные образы. И я должна найти образ эпохи, в которую попадает наивная душа поэта. И придумать, как, во что ее перемалывают эти жернова.

В.Ш.: Или НЕ перемалывают.

А.Б.: Но ты ведь не застала самого махрового совка. Значит, Витя, с его абсолютно шестидесятническим самоощущением, должен был тебе это в череп вложить?

В.Ш.: Особо трепанацией не пришлось заниматься. Там есть вещи универсальные. Человек на войне, человек в бедности, сиротстве… Человек Страдающий. Я не согласен про советскую эпоху.

И.Л. Но все равно контекст — ​советский. Он же не в Америке живет, как чаплинский персонаж.

В.Ш.: Ну вот «Амаркорд» — ​ведь не про ужасы фашистского режима, хотя там фигурирует Муссолини. Мы любим это кино, потому что оно универсально, оно про детство и его волшебство. Так же и с Володиным. Не про жернова, а про душу в этих жерновах. Герой хочет перепрыгнуть душный быт, постоянно видит свою идеальную женщину — ​и потому влюбляется во всех. Я-то как раз не думал ни о каком Советском Союзе. Есть душа поэта, обожженная, треснутая… А что, Гейне было лучше? Нет же.

И.Л.: Я говорю о контексте эпохи, в случае Володина совершенно точном. Ведь все пьесы его — ​очень советские…

В.Ш.: Пьесы — ​да. Иногда настолько, что иностранцу или молодому россиянину вообще не понять. С какого, например, Севера вернулся Ильин (герой пьесы «Пять вечеров». — ​А.Б.)? Это очень советская история. Но мы же говорим не о пьесах Александра Володина. Мы говорим о старом, пьющем, раненом (во всех смыслах) человеке…

А.Б.: …который так и не встретил свою Снежную королеву, как сказал мне он сам.

В.Ш.: Да, и его должны узнать, как все узнавали себя в Бузыкине. Тем более что драматурга Володина сейчас мало кто знает, а поэта и подавно. Знают два-три фильма — ​то есть Данелию, Михалкова. А кто все это придумал, написал? Что за человек? Поэтому самый большой вызов нашей истории — ​поэтический. Человек сквозь время.

И.Л.: На сцене похорон заканчивается игра в театр. Он приходит в себя и едет в свой Питер.

В.Ш.: И потом уже реальность — ​выброшенная пишущая машинка и рукописи под дождем, и вот эти строки, что все «перестает иметь значение», размываются… Ничего не придумаешь сильнее этой помойки, куда дворник выбросил весь «хлам» покойного.

А.Б. Что-то подсказывает мне, что это не финал фильма.

И.Л.: Нет. Строчки распадаются на буквы, и эти белые буквы кружатся, как снег…

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera