Сюжеты

«Обнимаю. Будьте по возможности здоровы»

Ко дню рождения Сергея Довлатова впервые публикуем его письма Иосифу Бродскому

Сергей Довлатов

Этот материал вышел в № 97 от 2 сентября 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

1
 
Иосиф Бродский

Из эссе Иосифа Бродского «О Сереже Довлатове» следует: первая их встреча относится к февралю 1960 года — ​«в квартире на пятом этаже около Финляндского вокзала. <…> Квартира была небольшая, но алкоголя в ней было много». Более отчетливых подробностей ни у того, ни у другого в памяти не закрепилось. Как и у хозяина квартиры Игоря Смирнова, знавшего Бродского по филфаку университета, где в 1959 году на финском отделении появился Довлатов.

Достовернее сказать: не познакомиться они в ту пору не могли.

Бродский в бывший дворец Петра II и сам заглядывал — ​на ЛИТО, порой на занятия, хотя студентом не числился. Осенью 1961-го устроился на работу поблизости — ​в здании Двенадцати коллегий. Это время написания «Шествия», крупнейшего за всю его жизнь стихотворного полотнища.

Наступившая после 1956 года эпоха прошла под знаком раскрепощения чувств, а потому на первое место вышла поэзия и вместе с ней ее утраченные в советские годы понятия и символы. В первую очередь воспарила — ​душа. Особенно важно, что это была поэзия молодых, в том числе двадцатилетнего Иосифа Бродского:

…Вернись, душа, и перышко мне вынь!
Пускай о славе радио споет нам.
Скажи, душа, как выглядела жизнь,
как выглядела с птичьего полета?
Покуда снег, как из небытия,
кружит по незатейливым карнизам,
рисуй о смерти, улица моя,
а ты, о птица, вскрикивай о жизни.
Вот я иду, а где-то ты летишь,
уже не слыша сетований наших,
вот я живу, а где-то ты кричишь
и крыльями взволнованными машешь.

Душу автора этих стихов, символика которых сохраняется и у позднего Бродского, Сергей Довлатов назвал «фантастической и неуправляемой». Соль в том, что неуправляемая душа много выше управляемой. В искусстве это, несомненно, так. И уж в поэзии — ​тем более.

Скорее всего, к самому началу 1962 года — ​Довлатов уже покинул университет, но еще не оказался в армии — ​относится их собственно литературное сближение. Иосиф Бродский приходит читать «Шествие» к Сергею Довлатову в его квартиру на Рубинштейна, 23. Казалось, успех обеспечен: слушателям поэзия автора и он сам были знакомы, в крайнем случае о ней или о нем они были наслышаны. Довлатову эта поэзия была, несомненно, близка, и он любил повторять стихотворение, как бы выражавшее его собственный опыт:

Нет, мы не стали глуше или старше,
мы говорим слова свои, как прежде,
и наши пиджаки темны все так же,
и нас не любят женщины все те же…

Однако встреча обнадеживающей не оказалась. Публика собралась, заниженной самооценкой не страдавшая. Все сплошь — ​«красивые, двадцатидвухлетние». Так что аудитория и автор взаимного благоволения не выказали: слишком длинной показалась эта «поэма-мистерия», слишком тянулось ее прочтение, чтобы надолго отвлечь от застолья…

По одной из мемуарных версий, поэт в сердцах завершил вечер цитатой: «Сегодня освистали гения!» Освистывать никто, конечно, не освистывал. Но среди молодежи прохладное отношение к сверстнику, выступающему с позиций гения и занявшему собой целый вечер, особенного удивления не вызывает. Так или иначе, в дальнейшем Бродский к Довлатову с чтением стихов не заглядывал. Да и случаев к тому представлялось мало: один вскоре очутился на Севере, в охране лагерей, другой оказался под следствием и отправлен в края, не далекие от мест, где отбывал армейскую службу будущий автор «Зоны».

Во второй половине 1960-х встречи возобновились в близкой обоим среде людей, «великих для славы и позора», — ​предвидение Бродского из цитированного стихотворения 1960 года, растрогавшего не одного Довлатова.

Что касается литературной славы, то пик ее в Ленинграде пришелся и для Сергея Довлатова, и для Иосифа Бродского на одно число: 30 января 1968 года, день, когда в Доме писателя прогремел «Вечер творческой молодежи Ленинграда». Мероприятие официальное, но организованное, благодаря состоявшему в Союзе писателей Борису Вахтину, без опеки курирующих «молодежную политику» инстанций.

Белый зал Дома писателя был заполнен сверх всяких представлений о его вместимости, и на улице перед входом все равно оставалась толпа. Вел вечер Яков Гордин, выступали помимо Довлатова и Бродского Татьяна Галушко, Александр Городницкий, Елена Кумпан, Владимир Марамзин, Валерий Попов и Владимир Уфлянд.

Для Довлатова это было первое в жизни крупное выступление перед публикой. От волнения он чуть ли не вцепился в трибуну. Читал при этом превосходно и до Бродского оживил зал сильнее других. Рассказ этот сейчас публикуется в несколько иной, нью-йоркской, редакции под названием «Чирков и Берендеев». Так что прочитать его можно, основные пассажи, смешные и острые, автором сохранены. Например, такой: в нем отставной полковник, наставляя нагрянувшего к нему пройдоху-племянника, приводит весьма убедительный с его точки зрения аргумент в пользу законопослушного поведения: «Заметить, даже в русском алфавите согласных больше, чем несогласных».

Но все затмила декламация Бродского. Свою «Остановку в пустыне» он почти кричал — ​такая была вложена в его речь интенсивность переживания. Ее накал всецело передался залу: даже на сцене Татьяна Галушко замерла, прикусив платок. Более яркого впечатления от литературного собрания трудно было и вообразить. На том вечере действительно предстала молодая русская литература — ​не загнанная, не толкающаяся в дверях редакций, а самостоятельная и мощная. И стало ясно: все это должно чем-то закончиться: то ли бурным освобождением, то ли репрессиями.

Без подсказки ясно чем. Сначала во все инстанции полетел многостраничный донос коллег-литераторов, «хорошо известных с плохой стороны», как сказал бы Довлатов. В нем извещалось об «идеологической диверсии». Дескать, в Доме писателя «около трехсот граждан еврейского происхождения» собрались на «хорошо подготовленный сионистский художественный митинг». Ну и как было властям тут же не «принять свои меры»? Участники вечера оказались на годы отстраненными от публикации их оригинальных сочинений. От издательств Довлатов с Бродским были отлучены «навсегда».

C художественной выразительностью, а потому внятно, ареал их общения очерчен в эссе Бродского: «полагаю, три четверти адресов и телефонных номеров в записных книжках у нас совпадали». Это о жизни в Ленинграде. О пребывании за океаном подобного сказать уже было нельзя: «В Новом Свете, при всех наших взаимных усилиях, совпадала в лучшем случае одна десятая». Если Довлатов занял позицию «русского писателя в Нью-Йорке», то Бродский стал апостолом «всемирной отзывчивости» и значительную часть жизни посвятил расширению зоны своего культурного обитания.

За океаном приятельское «сердечное ты», обмолвясь, они заменили на международное «пустое вы». Из этого не следует, что в отношениях возник холодок. Скорее, наоборот. Срывов в общении не случалось, оно утвердилось как ровное и дружеское. За глаза Бродский говорил и писал о Довлатове как о «Сереже». Со стороны Довлатова «вы» — ​это знак пиетета, абсолютного признания заслуг. Бродский своим «вы» устанавливал должный уровень взаимопонимания, его ранг: писатель встретился с писателем, личность с личностью. Времена и дух богемного равенства, когда литературная жизнь приравнивалась к застолью, канули.

Но эти же времена их и соединяли, в том числе эмигрантской общей памятью о юности: «И дрова, грохотавшие в гулких дворах сырого // города, мерзнущего у моря, // меня согревают еще и сегодня», — ​прорывается у Бродского сквозь всю его интертекстуальную поэтику «Эклоги 4-й». Что ж говорить о Довлатове, сюжеты которого сплошь вырастают из тактильной памяти о людях проходных дворов и коммуналок у Пяти углов, о завсегдатаях пивных ларьков и рюмочных на Моховой… «Какими бы разными мы ни были, все равно остаются: Ленинград, мокрый снег и прошлое, которого не вернуть… Я думаю, все мы плачем по ночам…»

Кроме того, у обоих была крепка память о «тех, кто прожил жизнь впотьмах // и не оставил по себе бумаг», как сказано в том же «Шествии».

Это существенно, но не исчерпывающе. «Дело в том, — ​написал Бродский в посвященном памяти Довлатова эссе, — ​что

Сережа принадлежал к поколению, которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существования более всерьез, чем это было сделано кем-либо и где-либо.

Я говорю об этом со знанием дела, ибо имею честь — ​великую и грустную честь — ​к этому поколению принадлежать». Далее следует фраза, видимым образом это утверждение опровергающая: «Нигде идея эта не была выражена более полно и внятно, чем в литературе американской, начиная с Мелвилла и Уитмена и кончая Фолкнером и Фростом».

И в этом тоже нет окончательной правды. Она в ином, в том, что оба они выявили ее в себе сами, индивидуально, почувствовали собственными ребрами, выносили в сердце. «Идея индивидуализма, человека самого по себе, на отшибе и в чистом виде, — ​пишет Бродский, — ​была нашей собственной. Возможность физического ее существования была ничтожной, если не отсутствовала вообще».

Чувства, обуревавшие обоих, были много значительнее стремления к социальному благополучию, тем паче желания встать под чьи бы то ни было политические знамена. В конфликте творческой личности с обществом, полагал и говорил Довлатов, он всегда встанет на сторону личности, какой бы она ни была. Экзистенциальная тяга к независимости, к «самостоянью человека» — ​при всем тотальном демократизме Довлатова и вызывающей имперскости Бродского — ​роднила обоих крепче любого коллективизма. Проблема человеческой речи, «авторского голоса» волновала и поэта Иосифа Бродского, и прозаика Сергея Довлатова сильнее любых мировых катаклизмов.

Андрей Арьев —
специально для «Новой»

Письма С. Довлатова хранятся в архиве И. Бродского в библиотеке Йельского университета. Полностью письма Довлатова Бродскому, открытка Бродского Довлатову и комментарии к ним будут опубликованы в сентябрьском номере «Звезды» (2019, №9).

28 апреля <1986>

Дорогой Иосиф!

Посылаю Вам фото Азадовского1, которое Костя передал для Вас через Гагу Смирнова2. Снимок сделан из аппарата, принадлежавшего Вашему отцу. Этот аппарат находится у Кости и может быть в принципе переправлен сюда через того же Гагу, изъявившего к тому готовность. Костя тоже благодарит Вас за радиослова в его защиту и, кстати, просит временно его не защищать, поскольку на что-то надеется3.

Гага был в Ленинграде и привез разнообразные, плохо согласующиеся между собой впечатления. Но об этом я расскажу Вам при встрече или по телефону. Насколько я понимаю, Вас нет в Нью-Йорке.

В ближайшем «Нью-Йоркере» идет после двухлетнего перерыва мой рассказ4, а значит, все еще расходятся круги от поджопника молодому автору, данного Вами шесть лет назад5.

Обнимаю. Будьте, по возможности, здоровы.

Ваш

С. Довлатов

P.S. Цветной снимок — надгробье Высоцкого6.

С.


1Константин Маркович Азадовский (р. 1941) — историк литературы, компаративист, переводчик. В 1980-х арестован (вместе с женой Светланой) по обвинению, сфабрикованному ленинградским КГБ. Провел два года в местах заключения (Светлана — полтора года). Впоследствии оба реабилитированы и признаны жертвами политического преследования.
2Игорь Павлович Смирнов (р. 1941) — философ, теоретик литературы, в 1980-е жил и преподавал в университете города Констанц (Германия).
3«Надежды» К.М. Азадовского на пересмотр его «уголовного дела» и реабилитацию были связаны, по-видимому, с приходом к власти М.С. Горбачева (март 1986).
4
В престижном американском журнале «Нью-Йоркер» c 1980 по 1989 год опубликовано 10 рассказов Довлатова. В данном случае имеется в виду рассказ «Полковник говорит «люблю» (The Colonel Says I Love You), напечатанный 5 мая 1986 года в переводе Энн Фридман. С «Нью-Йоркером» связано письмо Курта Воннегута, написанное 22 января 1982 года и чрезвычайно ценимое Довлатовым. «Я тоже люблю Вас,  писал Воннегут, но Вы разбили мое сердце. Я родился в этой стране, я бесстрашно служил ей во время войны, но мне так никогда и не удалось продать хотя бы один рассказ в «Нью-Йоркер». А теперь Вы приезжаете сюда и бах! Ваш рассказ немедленно покупают. Что-то очень странное творится, доложу я Вам. Ну а если серьезно, я поздравляю Вас с прекрасным рассказом, и я поздравляю «Нью-Йоркер», наконец-то напечатавший по-настоящему глубокий и всеобъемлющий рассказ» (перевод А.Б. Устинова). Публикации в «Нью-Йоркере» Довлатов считал главным своим литературным успехом в США.
5
Первый рассказ Довлатова «Юбилейный мальчик» (The Jubilee Boy) был опубликован в «Нью-Йоркере» по рекомендации Бродского 9 июня 1980 в переводе Энн Фридман.
6
12 октября 1985 года на могиле Владимира Высоцкого был открыт памятник работы Александра Рукавишникова. Бродский всегда относился к Высоцкому с большой симпатией. По свидетельству Олега Целкова, он однажды сказал, что Высоцкий останется, «может быть, в фольклоре». Довлатов также был поклонником Высоцкого, в том числе и некоторых его текстов самих по себе, например, таких как «Смотрины» (1973).

7 янв. <1987>

Дорогой Иосиф!

Посылаю Вам копию радиоскрипта для архива, если таковой существует1. Знаете ли Вы, что Блока, страшного аккуратиста, раз спросили: «Откуда Ваш педантизм? Это связано с немецким происхождением?» На что Блок ответил: «Это не педантизм. Это — попытка защититься от хаоса».

Между прочим, я недавно обнаружил в письме Герцена — Тургеневу следующее высказывание: «Говорить о себе — я поэт и живу вдохновением — так же глупо, как — я очень умен и любезен». Так что не только Ползунов с Черепановым опередили всяческого немца, но и Герцен — Фроста. В этом что-то есть.

Скрипт, уж извините, чистая халтура: все перекатано из Лешиного предисловия2. Низость еще и в том, что Лешину фамилию после дурацкой истории с Солженицыным на радио упоминать нельзя3. Но я подумал, что Леше наплевать, а мне хотелось дать информацию об этой книжке. Дело в том, что радио в Союзе сейчас слышно лучше. Я даже получаю письма от советских радиослушателей: это что-то новенькое.

Мы с Мариной Темкиной и ее мужем4 выступали в Филадельфии, беседовали с публикой. Как Вы думаете, главным образом — о чем? Вот именно…

Посылаю Вам также интервью с Даррелом5. Мне кажется, есть что-то общее с Вами по душевному тону.

Обнимаю Вас, будьте по возможности здоровы.

С.


1Передача для «Радио Свобода» в программе «Поверх барьеров» (конец 1986) «Русско-американский сборник: поэтика Бродского — статьи американских и русских филологов». Возможно, эта передача в эфир так и не попала (в архиве радио не сохранилась), чем и вызвана отправка Бродскому распечатанного скрипта.
2«Лешей» давние друзья по Ленинграду называли Льва Владимировича Лосева (1937–2009), поэта, эссеиста, филолога, в феврале 1976-го эмигрировавшего в США. В письме имеется в виду его предисловие «Бродский: от мифа к поэту» в книге «Поэтика Бродского». Под ред. Льва Лосева (Tenafly. New Jersey. Hermitage. 1986). Заглавие довлатовского скрипта завуалировано, очевидно, по причине «неупоминаемости» фамилии Лосева на «Радио Свобода» с 1984 г.
3В «Континенте (1984, № 42) была напечатана статья Льва Лосева «Великолепное будущее России: заметки при чтении «Августа четырнадцатого» А. Солженицына», сопровожденная врезкой «От редакции»: «<…> Публикуя эту статью, мы приглашаем читателей высказаться по этому поводу на страницах нашего журнала, ибо пора, наконец, положить предел поползновениям некоторых индивидов в нынешней эмиграции шантажировать своих идеологических оппонентов, а заодно и средства массовой информации Русского зарубежья жупелом антисемитизма». Сам Лосев так рассказал об этой истории и своем отношении к «Августу четырнадцатого»: <…> Результатом моих восторженных рассуждений в «Континенте» стал самый большой скандал, в который я когда-либо попадал. После того как фрагменты статьи были прочитаны в программе радио «Свобода», трое сотрудников радиостанции — Ройтман, Белоцерковский и Цуцелев <Ицелев. — Публ.> — накатали доносы в разные инстанции, вплоть до Конгресса США, что я пропагандирую антисемитизм Солженицына. <…> Конгресс США назначил специальное расследование, и к чести конгрессменов надо сказать, что ничего антисемитского они у меня, ни, уж конечно, у Солженицына не обнаружили» (Лосев Л. Послесловие к старой статье // Литературное обозрение. 1999. № 1. С. 40).
4Скорее всего, имеется в виду интервью английского писателя Лоренса Даррелла (1912–1990), данное Игорю Померанцеву для Русской службы Би-би-си. По-русски напечатано в парижском журнале М.В. Розановой «Синтаксис» (1986, № 16). Бродский, по сообщению Соломона Волкова, особенно выделял его тетралогию «Александрийский квартет».
5
Марина Тёмкина (р. 1948) — поэт, с 1978 г. живет в США, в 1980-е замужем за Сергеем Блюминым (р. 1947).

Публикация и примечания А.Ю. Арьева и А.Б. Устинова

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera