Что, как не самоуправление, сделало Европу Европой? И что как не отсутствие реальных полномочий у наших местечковых депутатов тормозит Строительство Демократии в России?

Взять, к примеру, Любовь Ивановну Кочетову. Она депутат Земского собрания в Кудымкарском районе Пермского края. На карте этой мест­ности сплошь сказочные названия: Егва, Кузьва, Сидоршор. Но в окружении этих поселков есть, конечно же, и село Ленинск. Там она живет, Любовь Кочетова. И там она почти год пытается вернуть односельчанам ДК, который закрыла глава поселения Зоя Гуляева. Формальный повод: котельная пристроена вплотную к деревянному клубу, это опасно. Люба направила главе района письмо в защиту ДК. Письмо подписали больше 200 жителей Ленинска (треть всех поселковых). Уговорили администрацию района выделить деньги на строительство отдельно стоящей котельной. Построили. Но теперь у главы поселения, как водится, появился еще один аргумент: клуб, пока пустовал, пришел в аварийное состояние.

— Все праздники здесь проходили, бильярд был, настольный теннис, хор. Нам костюмы новые сшили, два раза мы успели в них выступить до закрытия, — говорит худрук клуба Вера Шаламова, дергая замок на двери ДК.

— У главы к Вере личные счеты, — злятся бабушки на крыльце клуба. — Вера заступалась за свою начальницу, которую Гуляева тоже уволила. А ее саму никто не может уволить, даже глава района, она ведь всенародно избрана!

— Перспектива такая: пустой клуб если не сгниет, то летом точно сгорит, — констатирует Вера Шаламова.

— Можно начать сбор подписей за перевыборы, но это очень долгий, трудный процесс, — размышляет Люба. — Да и не такая это проблема, чтобы из-за нее снимать главу. Хочется договориться по-хорошему…

Ситуацию с клубом Люба считает своим главным провалом в депутатской работе: «Нет у меня реальных рычагов воздействия, чтобы отремонтировать и открыть ДК. Могу только убеждать, уговаривать».

Авторитет

Люба живет в деревянном доме, доставшемся от родителей. Ее муж, Андрей, — водитель автобуса. Андрей — ветеран чеченских войн, десантник. На лючке бензобака его «Киа» — эмблема ВДВ, на зеркале заднего вида — вымпелок с портретом генерала Маргелова. Их старший сын служит в пермском ОМОНе. Младшего, девятиклассника Даню, Андрей тоже отправит в воздушно-десантные войска.

Дом Кочетовых — крайний дом на улице Мира.

30 лет Люба работает учителем математики в Ленинской школе. С 2002-го по 2012-й она была ее директором.

— В это время в нашем поселении решили провести эксперимент, объединить несколько школ в одну, базовую. Я стала руководителем сразу трех школ и трех дет­ских садов. Шли сокращения, мне надо было разговаривать с сотрудниками, чтобы не было конфронтации, успокаивать родителей. Ты один отвечаешь за все: за подвоз детей, за питание, за ремонт. И вот когда практически все было налажено, оказалось, что экономически базовая школа себя не оправдывает. Стали разъединять обратно…

Тогда Люба и решила стать депутатом.

— Я до того была уставшая, разочарованная, руки опустились. Делаешь-делаешь, получаешь, как продавец в сельпо, а выходит, что с тебя только спрашивают — причем за самые мелкие твои промашки. И я отказалась быть директором.

И я пошла в депутаты сельсовета. А через год объявили довыборы в Земское собрание. И я прошла без всякой агитации. Я никуда не ездила, встречи никакие не проводила. Для меня это было эмоциональным плюсом, что хотя бы авторитет я накопила. В партии я никакой не состою, хотя в Земское хотела идти от «Единой России». Но у них там был предварительный отбор, и меня отфутболили. Тогда мне предложили пойти от «Справедливой России».

Люба набрала 52% голосов, опередив конкурента на 9%. Ее поддержали 326 человек из 612 проголосовавших (всего избирателей в округе около 1400).

«Нету никакой демократии»

В Земском собрании 15 депутатов. Все, как и Люба, избраны по одномандатным округам. Многие, как и Люба, беспартийные.

— Один, кажется, из ЛДПР, человека четыре — из «Единой России»… Или пять? А остальные вроде в партиях не состоят. Да я и не знаю толком, честное слово, тут это и не важно совсем, на земле-то, — говорит Любовь Ивановна.

Все депутаты, за исключением председателя собрания, — неосвобожденные. То есть имеют основную работу. Один — председатель совхоза, другой — шофер, третий — бывший архитектор района, кто-то просто пенсионер. Есть, конечно, и предприниматели. Неосвобожденные депутаты получают за работу в Земском собрании около 4 тысяч рублей. Плановые заседания проходят раз в месяц в здании районной администрации в Кудымкаре, столице Коми-Пермяцкого округа. Любовь Ивановна едет туда на автобусе за 79 рублей. Потом осторожно карабкается по крутым обледенелым улицам.

Депутаты сидят в аудитории за овальным столом. На стене, за спиной председателя, висит герб района. На нем изображен здоровенный охотник с копьем в руке и ножиком за поясом, рыжий коми-пермяк. Он почти викинг и вполне мог оказаться на гербе какого-нибудь скандинавского поселения.

Заседание проходит в один из по­следних дней февраля. Перед депутатами выступают главврач районной больницы и начальник ОВД.  Отчитываются за 2015 год. Я бывал на таких отчетах в Госдуме. Там все очень органично. Там депутатов не отличить от выступающих министров — все очень солидные.

Тут иначе, в Кудымкаре. Тут чиновник, который в своем кабинете чувствует себя господином и просто так к нему не зайдешь — ну вот, скажем, начальник полиции, — тут он, в идеально начищенных ботинках и выглаженной форме, потеет и запинается перед простыми мужиками с красными лицами и черными ладонями.

Полицейский говорит об острой проблеме, о смертельных фанфуриках, копеечных спиртовых настойках. «Запретить мы их не можем, но можем с вашей, уважаемые депутаты, помощью хотя бы приговорить к позору тех, кто их продает».

Главврач больницы жалуется, что району не хватает 14 врачей. Депутаты, в свою очередь, недовольны, что у главврача заместителей больше, чем у краевого министра здравоохранения, в районе один за другим закрываются фельдшерско-акушерские пункты, а некоторые специалисты, получившие миллион по программе «Земский доктор», живут не в селе, а в городе.

Потом депутаты голосуют за внесение поправок в местные законы. Зачастую просто приводят их в соответствие с федеральными. Меняют, например, аббревиатуру «ОАО» на «ПАО». Поднимают разноцветные карточки: оранжевую, если «за», зеленую, если «против», и желтую, если «воздержались». Заседание продолжается несколько часов. За окном в это время от крыш отрываются сосульки, и начинается весна.

После заседания Любовь Ивановна едет в Ленинск на встречу с жителями. Надо рассказать им, что в районе хотят заменить одномандатные избирательные округа многомандатными. Вместо 15 округов получится три. Ленинский объединят с Верх-Иньвенским, где живет раза в два больше людей.

— Округ будет большой, объехать его сможет только тот, у кого много денег, — говорит Люба избирателям. — И может так получиться, что в Земское пройдут только кандидаты из Верх-Иньвы, а с нашей территории вообще никого не будет. На первом голосовании я была «против». Трое были «за», остальные «воздержались». Теперь я хочу посоветоваться с вами, как голосовать дальше.

— Это чепуха будет, а не выборы! Что не предложат, так хуже получается, — восклицает завхоз санаторной школы Валерий Степанович.

— Со мной бесполезно проводить работу, — уверяет Люба.

— Тогда вы в следующий раз не попадете в Земское собрание, — предсказывает директор интерната Татьяна Петровна.

— Так и будет, — добавляют с галерки.

— Нету никакой демократии у нас на местах, — констатирует Валерий Степанович. — Пусть корреспонденты так и передадут в Москве.

«Монархия и выборы — это как?»

Накануне отъезда Люба рассказала нам, чего ждет от поездки в Швецию: «Страна эта вроде небольшая, какие уж там природные ресурсы, но они как-то так устроили свою жизнь, что процветают. И при этом ни во что не вмешиваются, какой-то нейтралитет у них. Вот это мне очень интересно. Еще у них сохранился монархический строй, и в то же время есть выборные органы. Как это вместе сочетается? Как люди попадают в эти органы, насколько они влиятельны? Я думаю, что я многому удивлюсь, многое возьму на заметку».

За границей Люба никогда не была. Последний раз на самолете летала 24 года назад. Сомневалась, сможет ли она «достойно представить даже не страну, а хотя бы наш район, людей наших». В конце концов сказала себе: «Если откажусь, потом всю жизнь буду жалеть». Муж и дети ее поддержали. Хотя прапорщик Кочетов к Западу, известное дело, не очень. «Хотел бы я в Швецию? Что я там забыл? Разве что хоккей по­смотреть».

Коммуна наша

У поэта Левитанского есть такие стихи: «Как показать зиму», «Как показать весну». Как показать Швецию? Я показал бы мусорный пакетик. Сперва мусорный пакетик рядом с креслом в автобусе. Затем мусорный пакетик рядом с креслом в поезде… Этого, в общем, достаточно.

Нет, еще я показал бы Любовь Ивановну, которая едет в этом поезде. Она смотрит в окно и говорит, глядя на частые фабрики: «Везде предприятия, что-то производят. А у нас одни офисы, только перепродаем».

Любовь Кочетова мчится из Сток­гольма в Гетеборг, на западный берег Швеции. Там, под Гетеборгом, ее ждет Матс Вернер. Он депутат коммуны Хер­рюда (читай: муниципального района) в регионе Вестра-Геталанд (область, по-нашему). В местном собрании 51 депутат. Они представляют целых 10 партий. Больше всего депутатов от Умеренной коалиционной партии — 15 человек. Следом идут социал-демократы, их 11. Это, что называется, правящая партия и оппозиция. По пять мест имеют либералы и «Шведские демократы». Последних считают радикальными националистами, они, как бы у нас сказали, за духовные скрепы. Есть и такое экзотическое объединение, как Спортивная партия (3 места).

Матс — социал-демократ. В прошлой жизни он, как и Люба, 30 лет работал учителем. Он не просто член парламента, а заместитель председателя, и это его постоянная работа.

«Это не только из плюрализма, — объясняет Матс. — Это чтобы оппозиция не просто критиковала, а еще и чув­ствовала свою ответственность за принимаемые решения».

Такими же словами Матса и заманили когда-то в партию: «Я ходил на встречи жителей с депутатами, активно там выступал. И в 2005 году один из партийцев сказал мне: «А что ты все критикуешь? Вступай и работай». Я тогда довольно устал от школы, и решил попробовать. Сначала был помощником депутата, потом случайно освободилось одно место, другое, ушла лидер партийной ячейки… И в 2012 году я оказался первым в списке».

Матс не вступал в партию раньше, потому что считал, что шведская школа развивается не в том направлении, и социал-демократы тоже в этом виноваты. Теперь он носит на лацкане пиджака значок социал-демократов, красную розу. Да и на чехле его айфона тот же символ. «Я постепенно врос в партию, — отвечает на это политик. (Так они, местные депутаты, предпочитают себя называть: политиками.) — Хотя не сказал бы, что это мой дом, моя биография. Но мне нравятся многие люди в партии, это настоящие идеалисты, воспринимающие политику всерьез».

— Ну, как вы получили свой мандат? — перво‑наперво спросил у Любы политик Вернер.

— У нас одномандатные округа, за меня проголосовали мои односельчане, — ответила Люба.

— Ого! — воскликнул Матс. — А у нас на всех уровнях голосуют только за партии. Обычно люди даже не знают, кто конкретно их будет потом представлять.

Еще в Швеции нет сельсоветов и глав поселений. Есть только районное руководство, и оно напрямую управляет всеми населенными пунктами в муниципалитете. Матс очень удивился, что у всякой деревни в России есть глава.

— Надо, пожалуй, ввести такую должность и в моем поселке, — пошутил швед.

По случаю нашего визита над коммунхусом, «домом коммуны», подняли российские флаги. Любовь Ивановну это очень тронуло.

Проблем не меньше

В Швеции Люба попала на точно такой же отчет районной администрации перед депутатами, в каком сама участвовала в Кудымкаре.

Докладывал социальный сектор. Все было похоже на экстренное заседание Совбеза ООН. У каждого был планшет или ноутбук. Председатель Пер Ворберг внимательно следил за выступлениями и запоминал, кто поднимает руку, чтобы задать вопрос. Уже все по очереди по­дремали, сняли и надели туфли, а Пер не терял концентрации. Справа от него сидел глава администрации, Пер-Арне Ларссон. Матс рассказал Любе, что председатель парламента может запросто его уволить (тут Любовь Ивановна наверняка припомнила свой ДК).

В 2015 году коммуна выполнила по­ставленные цели на 65%, доложил социальный сектор. Цели были такие. «Сокращение пищевых отходов до 180 кг на человека в год». «Сокращение использования электроэнергии при строительстве новых объектов». «Наращивание движения на велосипедах». «Сокращение времени, проведенного без света, до 60 минут на человека в год» (тут шведы потерпели неудачу: в районе приключился ураган, и вышло 127 минут).

— Да, — вздохнула Люба, — чем выше уровень благосостояния, тем проблем меньше не становится.

Есть у шведов, конечно, и другие, более резонансные задачи. Например, по распоряжению федерального правительства в этом году район должен приютить 147 беженцев. Первые два года проживания беженца в Швеции государство помогает коммуне деньгами. Потом, если человеку не нашли работу, все расходы ложатся на район. Пер Ворберг говорит, что не все шведы считают помощь беженцам «большой честью». Есть и такие, кто относится к ним с неприязнью. «И все же большинство готовы помогать».

Помогать есть на что. Годовой бюджет района — 2,3 млрд крон. Это примерно 20 млрд рублей. (Бюджет Кудымкарского района — 850 млн рублей.) Причем из них 1,8 млрд крон — с налогов. Правда, тут надо сказать, что на территории коммуны Херрюда расположен аэропорт Гетеборга. А количество предприятий здесь — 3,5 тысячи. Против 250 в Кудымкарском районе.

Самые большие статьи расходов коммуны — образование и соцзащита. «В точности как у нас», — кивнула Люба.

Дом престарелых

На другой день Матс показал Любе, что такое местная соцзащита. Депутаты посетили один из домов престарелых. Там проживают 40 человек. Содержание старика обходится коммуне в 700 тысяч крон в год (6 млн рублей). Стоимость проживания — 9 тысяч в месяц (77 тысяч рублей). Но руководство рассчитывает оплату персонально для каждого, учитывая размер пенсии. У человека должно оставаться на руках как минимум 3500 крон. Так что в действительности постояльцы платят одну пятую или одну седьмую стоимости.

— Мы хотели построить, так сказать, сверхсовременный дом престарелых, — говорит его директор Вероника. — Собрали рабочую группу, куда вошли специалисты по уходу за пожилыми людьми, архитекторы. Подготовили 21 проект внутреннего оформления…

Живут здесь каждый в отдельной квартире. А развлекаются в общих холлах. Квартиру можно обставить своей мебелью.

Вероника рассказывает, как убеждала коммуну выделить деньги на бассейн. Построить его не так-то дорого. А вот содержать — тут жадничали даже шведы.

— То, что коммуна тогда вложилась в этот бассейн, — это счастье для некоторых людей, — говорит Вероника. — У нас жил мужчина, который попал в аварию и не мог ходить. Мы назначили ему курс реабилитации в бассейне. Он поправился, съехал, и недавно я видела его в центре города, шел как ни в чем не бывало.

Дом престарелых Любу страшно впечатлил.

А вот гимназия города Мельнлюкке, на взгляд Любы, немногим отличается от ее школы: «Я ожидала, что она будет более яркой. Да, у детей вместо учебников планшеты. Но я не считаю, что это хорошо».

В глаза бросились только гендерное равенство и та самая толерантность. (Должны же мы, в конце концов, подтвердить в тексте хоть один миф о Европе.) Во‑первых, на уроках труда пилят все: и мальчики, и девочки. А во‑вторых — школой, как показалось нашему депутату, руководит «нетрадиционный» директор. «Директор — это большой вопрос, — застеснялась потом Люба. — Я бы такого директора не назначила. Он, может быть, очень грамотный человек и умеет правильно все организовать, но мне хотелось бы, чтобы у нас образование шло в традиционном русле. Они еще и боятся не назначить, наверное. Их сразу за какую-нибудь дискриминацию привлекут!»

«Я же не Путин»

Матс Вернер живет на окраине коммуны в поселке Ревланда (1,5 тысячи человек). Его двухэтажный домик окрашен в розовый цвет. Дом купили в 80‑х годах, продав квартиру в Гетеборге.

Жена Матса работает в соцзащите, младший сын водит «скорую», средний — экономист в «Тойоте», старший — физиотерапевт, специалист по лечению амиотрофического склероза. Все давно живут отдельно, у депутата шестеро внуков. Даже его супругу нам не удалось застать дома: каждый вечер она бегает по 8 километров.

Матс получает 35 тысяч крон (около 300 тысяч рублей). На оплату коммуналки и содержание дома, по его словам, уходит до 20% семейного дохода.

Отдыхать Вернеры больше всего любят в Германии.

— Да вы что!— недоумевает Люба. — У нас такая огромная Россия, нам бы ее обустроить, нам не нужны лишние территории! Я не хотела касаться политики, но раз уж разговор об этом зашел, то скажу мнение большинства россиян: мы не хотим (и правительство нас в этом уверяет) ни с кем воевать. Крым — там все-таки прошел референдум, и большинство захотело вернуться в Россию. Огромные массы людей радовались, это нельзя сделать по­становочно, нельзя придумать.

Я долго пытаю Матса: какое его самое большое депутатское достижение? Ведь кажется, что прямее демократии, чем здешняя, и быть не может (вы только подумайте: народный депутат может уволить главу райадминистрации). Да тут, наверное, каждый депутатский запрос должен оборачиваться новой дорогой.

— У тебя неправильное представление о политике! — твердит он. — Это долгосрочная работа. Я же не Путин, я не езжу на коне с голым торсом и не решаю все сам. Мы выделяем деньги, занимаемся планированием, а исполняет наши решения аппарат, чиновники.

— Из таких маленьких моментов и состоит работа депутата, — поддерживает его Люба. — Кого-то с кем-то свести, кого-то уговорить.

Правда, на вопрос о самой большой своей ошибке Матс ответил в точности, как президент России: ошибок не было.

«Мне, оказывается, еще жить и жить»

На обратном пути я спрашиваю Любу: удалось ли ей понять, каким образом шведы устроили свою жизнь так, что процветают? Люба перебирает в уме наблюдения и делает следующий вывод:

— Все-таки у них 200 лет не было никаких войн, все это время они постепенно развивались, без резких рывков и падений. А у нас то Гражданская война, то Великая Отечественная, то перестройка… Все разрушали до основанья и строили заново.

Чаще всего по дороге домой Люба вспоминала отношение шведов к старикам.

— Сколько внимания, сколько разных вариантов! Я обязательно покажу дома фотографии, расскажу, к чему надо стремиться нашему государству, чтобы обеспечить такую старость людям. А вспомните их быт? На какой высокий уровень у них поставлено энергосбережение! Этому нам учиться и учиться. Даже не имея дефицита энергетических ресурсов, они все равно экономят и свет, и воду. Думают о том, что нельзя зависеть от кого-то. Это уже целая культура.

— А минусы? — спрашиваю.

— Наверное, надо подольше пожить там, чтобы разглядеть какие-то минусы, — признается Люба. — Но если бы мне предложили: приезжай и живи, я бы все равно осталась дома. Может, в молодые годы можно уехать. Но мы даже из Пермского края не уехали. Мы уезжали по молодости лет с Андреем в Кировскую область. Но мне захотелось домой, к родным. У меня очень близкие отношения с сестрами, ближе у меня друзей нет, чем мои сестры. Дома всегда лучше. Но съездить, посмотреть, как другие люди живут, — это захватывает.

Через день, как Люба вернулась домой, у нее родился внук.

— Я думала, что я бабушка совсем, — сказала нам Люба. — А теперь в Швецию съездила — боже мой, так мне еще жить и жить. Шведы и после 60 себя стариками-то не считают.

«Новая газета» благодарит Бенгта Эрикссона, а также руководство Кудымкарского района (и лично Галину Симанову) и администрацию коммуны Херрюда (и лично Фриду Барретт) за помощь в подготовке материала.