Ким Смирнов: ТАРАС ШЕВЧЕНКО. ТРИНАДЦАТЫЙ АВТОПОРТРЕТ. Из личного дневника

Народам, у которых – Гомер, Данте, Сервантес, Рабле, Шекспир, Гёте, Пушкин, Шевченко, нечего беспокоиться насчёт своего самоопределения в истории…

7 января 1952 г. Понедельник. Киев.

«Лапы ёлок,

_ лапки,_

_ лапушки…_

Все в снегу,

_ а тёплые какие!_

Будто в гости

_ к старой,_

_ старой бабушке_

я

_ вчера_

_ приехал в Киев»._

(Владимир Маяковский. «Киев». 1924 г.).

В Киев, правда, мы приехали не вчера, а сразу же после Нового года. Но в остальном – похоже.

Наш историк Абрам Яковлевич Киперман повёз сюда на зимние каникулы класс, где он классным руководителем. И пригласил нас, двух десятиклассников, Юру Дроботова и меня. А мы уговорили взять третьего из нашей компании – Володю Билича. В женскую школу, по приглашению которой прибыли, приезжаем только ночевать. А все дни подряд – пещеры и храмы Лавры, Владимирская горка, Аскольдова могила, музеи, картинные галереи, театры, соревнования по гимнастике…

Город утопает в морозных снегах и солнце. Тополя бульваров в хрустальных ризах. Очаровал заснеженный новоотстроенный Крещатик. Поразительный контраст с тем, что я видел здесь осенью 45-го, когда мы переезжали из Туркмении в Черновцы, через Москву, Киев и Львов. Крещатик тогда лежал весь в закопчённых развалинах.

Впечатлений нынче — на год вперёд. Но особенно запомнились почему-то акварели Тараса Шевченко в его музее. Возможно, потому, что раньше, в репродукциях далеко не лучшего качества, они виделись какими-то затемнёнными. Здесь же, под падающими на них яркими солнечными лучами, прямо самосветились.

   _Зимней сказкой Киев за окном._

_ Ну а здесь, в музейном светлом зале,_

_ Тишина расскажет мне о том,_

_ Что стихи его не досказали._

_ В акварелях – средоточье света,_

_ А судьба – кандальный крестный шлях_

_ На Голгофу. И свобода где-то_

_ Далеко, от смерти в двух шагах._

_ Скольких он не досчитался лет,_

_ На душу взвалив людские беды!_

_ И в свой век, о нас с тобой не ведая,_

_ Всем в наследство нам оставил свет_

_ Этих акварелей родниковых,_

_ Одолевших, победивших тьму._

_ Говоришь, в начале было Слово?_

_ Но и Свет, и Краски. Быть сему!_

** 30 апреля 2003 г. Среда. Киев.** В первый год после переезда в Черновцы в четвёртом классе мы украинский ещё не учили. Кто-то разумно и даже, может быть, мудро дал нам время адаптироваться, освоить язык сначала на бытовом разговорном уровне. Уроки украинского начались с пятого класса. И тогда же начал я читать Шевченко в оригиналах. Естественно, в переводах на русский читал гораздо раньше. Впрочем, «Реве та стогне Днiпр широкий…» пел по-украински ещё в детстве, совершенно не зная тогда ещё этого мелодичного, песенного языка.

Первая учительница украинского запомнилась тем, что время от времени приводила на уроки своего четырёхлетнего сына. Худенький, большеглазый, он сидел на последней парте тихо, как мышка, видно, строго настрополённый дома на сей счёт. То ли не с кем было оставить, а с детсадом что-то не сложилось, то ли ещё что. Мы в это дело тактично не вникали. Но всем видом показывали: мы не против, так даже интереснее и веселее. А дирекция школы, видно, была в курсе и сквозь пальцы смотрела на это нарушение учебного распорядка. После урока она брала мальчика за руку и уводила с собой. Сначала в учительскую, потом в другой класс, где у ней был очередной урок.

А ещё она запомнилась тем, что – молодая, красивая – была немного не от мира сего. Так мы, несмышлёныши, понимали тогда её убеждённость в том, что новый для тебя язык лучше всего осваивается, когда учишь наизусть написанные на нём стихи. Время, отпущенное на объяснение нового материала, в основном она тратила на то, что просто читала нам и «Энеиду» Котляревского, и «Лесную песню» Леси Украинки, и современных поэтов. Но чаще всего Тараса Шевченко. А на дом задавала учить стихи в объёмах, резко превышающих тогдашние школьные программы. Что, естественно, вызывало у нас недовольное глухое поварчивание. Однажды оно прорвалось наружу: «Лидия Васильевна, зачем нам столько стихов учить? Это же очень трудно!» Она ответила: «Трудно. Но когда-нибудь вы мне за это спасибо скажете». И, грустно улыбнувшись, добавила: «Или не скажете».

Прошло много-много лет. Но я до сих пор не перестаю говорить ей: «Спасибо!»

И ещё – она открыла мне Шевченко–художника. Когда «проходили» его по программе, принесла альбом полотен, акварелей, рисунков, пустила его по партам, а потом посвятила урок объяснению того, почему у Тараса Григорьевича стихи так живописны, а картины, особенно акварели, так поэтичны. Качество репродукций было не очень высоким, и я тогда просто поверил ей на слово, что поэт и художник в Шевченко неразделимы. И только пять лет спустя, на встрече с акварелями Шевченко в его киевском музее, до меня дошло то, чт о она в этих акварелях открыла и хотела, чтобы открыли и мы.

Специалисты утверждают: за свою жизнь Шевченко написал 13 автопортретов. Мне кажется, больше. Особенно если учесть многовариантность некоторх из них и то, что в жанровых сценах он на заднем плане изображал и себя. Но—поверим специалистам. Тем более, цифра такая знаковая. Один из первых автопортретов – 1845 года. Здесь Тарас — ещё не в возрасте Христа, но уже перешагнувший 30-летний порог. С пером в правой руке, со свечой в левой. Типичная аллегорическая символика первой половины ХIХ века. Типичный молодой человек своего времени, так знакомый нам по страницам Гончарова и раннего Достоевского. Но это если не знать драматических перепетий детства и юности Тараса, истории его выкупа из крепостничества. И особенно если не знать о его последующей судьбе. Впрочем, даже если и не знать этого, внимательный, вдумчивый взгляд непременно различит уже здесь черты Великомученика и — Апостола, которые так явственны в последующих автопортретах – и каторжных времён, где он в солдатских погонах, и последних лет жизни.

Это библейское начало в автопортретах обостряется и углубляется от одной жизненной ипостаси к другой, от одного возраста к другому. Но в этом смысле автопортретно всё его творчество, в том числе и его пейзажи. И в них – от одной географической зоны к другой – усиливается то же библейское начало. От «Родительской хаты в Кирилловке», «Аскольдовой могилы», «Выдубицкого монастыря в Киеве», «Дома Ивана Котляревского в Полтаве» к уже обнажено библейским акварелям «Новопетровское укрепление с Хивинской дороги» или «Мыс Тюбкараган». Но и нельзя, конечно, буквально привязывать это начало к конкретной географической местности или к роду занятий самого Шевченко в разные периоды его жизни.

Например, прекрасные, светлые листы «Живописной Украины» сопровождают его пребывание (после окончания Академии художеств) в столице России в должности художника Киевской временной комиссии по разбору древних актов. По поручению комиссии он много ездил тогда по украинским городам и весям. А библейские пейзажи Арала и Каспия – это, так сказать, «отчёт о проделанной работе» художника экспедиции по проведению съёмки и описи Аральского моря. Возглавлявший экспедицию капитан-лейтенант Бутаков, взяв его к себе в качестве художника, фактически нарушил царский запрет для Шевченко рисовать и писать. В 1850 году его снова – по доносу – арестовали (третий арест был уже совсем незадолго до смерти на Украине и закончился высылкой в Петербург), но вскоре всё-таки послали художником в новую экспедицию по изучению недр Каратау.

Однако кроме этой, во многом внешней, канвы его жизненного пути, есть ещё и внутреннее движение, внутреннее саморазвитие самого Шевченко, крестный путь его души на Голгофу. Обращение к библейской тематике и символике в его стихах, прозе, в его художественной стезе далеко не случайно. Его сепии «Распятие», «Благословление детей», офорты «Притча о виноградаре» (по Рембрандту), «Вирсавия» (посмертная дань памяти учителю – по знаменитой картине Брюллова) – это всё ведь не просто иллюстрации к Святому писанию, к откровениям пророков и апостолов, но духовный путь, пройденный гениальной личностью по пророческой, апостольской колее здесь, на земле. Не случайно ведь листы серии «Возвращение блудного сына» соединяют в себе высокую символику Библии и фантасмагорию николаевской каторжно-солдатской казармы.

И на этом пути тринадцать шевченковских автопортретов — не только зарубки-ориентиры, не только некие качественные скачки между годами и десятилетиями, но и концентрированные сгустки того духовно-энергетического поля, которое вездесуще и едино и в рукописных его страницах, и в красках его картин и акварелей.

Я давно мечтал побывать в киевском Музее украинского искусства, о котором с той новогодней школьной поездки у меня остались лучезарные воспоминания. Но во время приездов в Киев всё как-то не случалось – то на выходной день натыкался, то на ремонт. И вот сегодня получилось. Конечно, это уже другой музей, чем тот, из детства. С большим акцентом на авангард, на абстракционистов. Другая конъюнктура. Другие нравы. Другие полотна в экспозиции. Открытием стал «Автопортрет» Шевченко, датированный 1860 годом. Как я понимаю, это и есть последний, тринадцатый автопортрет. Почему-то в сознании возникло: тринадцатый апостол. Из Маяковского. Доцензурное имя «Облака в штанах». Но, оказывается, это было ещё и раньше. Вот в этом шевченковском полотне.

Светлое лицо великомученика, возникающее из темноты. Чёрная папаха, закрывающая сократовский лоб. Огромные молящие глаза. Может, краски уже потемнели, а, может, так и задумывалось, но впечатление страшное: последняя попытка человека вырваться из смертельного мрака. Страдальческий изгиб бровей. Две световые точки зрачков. Высветлен кончик носа – бытовая деталь оттепляет, очеловечивает этот трагически-библейский облик, смягчает то полное горечи последнее Слово, которое хотел донести до нас всех – и мёртвых, и живых, и ещё не родившихся – этот гениальный великомученик.

Есть всемирно растиражированный, переведённый чуть ли не на все языки планеты его стихотворный «Заповiт». Написанный ещё до каторги, ещё совсем молодым человеком. А есть и вот этот, итоговый, в скупых и точных красках предсмертного Рембрандта. Попробуйте совместить эти стихи и эти краски. Они не совместятся. И в то же время, не совместившись, противореча друг другу, опровергая друг друга, они тем не менее вместе говорят полную правду об этом гениальном провидце. Дают нам объёмную и даже n-мерную истину, в которой есть место и крестному пути самого Шевченко в приаральских и прикаспийских песках; и бунтарскому: «… А до того – я не знаю Бога»; и предсмертному сожалению об иссякшей до дна жизни, о глотке свободы, подаренном судьбой слишком поздно, уже на обрывном краю могилы. И если хотите – в этом, тринадцатом автопортрете есть и прозрение того, что со всеми нами сбудется в грядущем веке, уже без него. И Бабий яр. И Чернобыль. И самораспад Союза, о котором, живя в Российской империи, он ещё и предположить-то ничего не мог. Взгляд великого прозрения, великого прощания и великого прощения.

Насчёт предположения о потемневших красках. Если это даже так, лично у меня возникает искус законсервировать полотно в нынешнем его состоянии. Чуть темнее – окончательно победит тьма. Чуть светлее – пропадёт схватка не на жизнь, а на смерть между светом и мраком, Богом и дъяволом в душе, в судьбе человека.

В музейном буклете, в связи с этим портретом говорится, что с появлением Шевченко «культура Украïни знову прийшла у вiдповiднiсть до свiтових тенденцiй». Утверждение, находящееся в полном соответствии с нынешней переориентацией устремлений украинской элиты с востока на запад, впрочем, как и в полном соответствии с лапидарным определением этих благородных порывов в драматургической классике: «Пустите Дуньку в Европу!»

Но дело в том, что Тарасу Шевченко не было никакой нужды приводить культуру Украины, в основании которой (как и в основании культур России и Беларуси) лежит одно из самых ярких родовых гнёзд европейской цивилизации – Киевская и Новгородская Русь, «в соответствие с мировыми тенденциями». Просто – он, как и любой гений, представляющий свою нацию, сам являет собой мировую тенденцию. Тут уж, как говорил другой украинский гений, «всякому городу нрав и права, всякий имеет свой ум-голова».

И вообще – смешно приводить в соответствие с некой мировой измерительной шкалой любую национальную культуру, любого творца, эту культуру олицетворяющего. Шевченко такой чести удостаивается. А Иван Котляревский, подаривший нам «Энеиду», этот удивительный сплав поэтики античных богов и героев с поэзией и героикой Запорожской Сечи, получается, нет?

И Тараса Шевченко, и Ивана Котляревского до него, и Ивана Франко, и Лесю Украинку после, и ныне живущую Лину Костенко, с её ставшими современной классикой «Марусей Чурай», «Берестечко», «Я хочу на озеро Свiтязь…», со знаковой актовой лекцией «Гуманитарна аура нацiï або Дефект головного дзеркала», — всех их бессмысленно замерять линейками европеизма, американизма, глобализма или там махрового космополитизма.

Все они, каждый по-своему, стали выразителями дум, чаяний, идеалов собственного народа, его самоопределения в современном им мире и тем самым внесли свой вклад в то, из чего и складываются нынешние мировые тенденции, ежели речь идёт не о политической, экономической, военной, наконец, глобализации, а о взаимопроникновении и взаимообогащении всех составляющих планетарной духовной жизни, о культуре нашего единого отечества – планеты Земля. Вот об этом – весь Шевченко. Даже в последних, трагических своих откровениях перед уходом из света во тьму небытия.

Сейчас, в связи с объединительно-разъединительными союзами и самораспадами в Европе, оживились научные, околонаучные и антинаучные дискуссии вокруг самоидентификации того или иного народа, в том числе и украинского. Но я на этот счёт продолжаю пребывать в наивном, может быть, убеждении: народам, у которых – Гомер, Данте, Сервантес, Рабле, Шекспир, Гёте, Пушкин, Шевченко, нечего беспокоиться насчёт своего самоопределения в истории…

4 марта 2014 г. Вторник. Москва. Диалог Ксении Собчак с руководителем партии «Свобода» Олегом Тягнибоком на телеканале «Дождь». В конце обмен подарками: Собчак Тягнибоку, человеку, призывающему, как сообщают СМИ, к запрету русского языка на украинской территории, вплоть до уголовной ответственности за разговоры на нём, – том Пушкина, Тягнибок Собчак – том Шевченко.

Интересно, как Тягнибок, если станет реальностью его законодательная инициатива, обойдётся с самим Тарасом Григорьевичем? У того ведь немало прозаических и поэтических текстов, написанных на русском языке. И не на знаменитую ли унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла, из бессмертной комедии Гоголя намекает Ксения Анатольевна, даря ему Пушкина? Ведь если, положим, его идеи воплотятся в жизнь и сам Тягнибок попытается почитать Пушкина вслух где-нибудь на Майдане незалежности, ему придётся к самому себе применить это самое «вплоть до…».

Слава богу, не подтвердились слухи о том, что новым украинским министром культуры станет не то креативная, не то одиозная львовская дама, которая поучала маленькую Олену и других четырёх-пятилетних ребятишек в детском саду: «Если станешь Алёной, то нужно паковать чемоданы и выезжать в Московию. <…> Маша – форма не наша. Пусть едет туда, где Маши живут. У нас она должна быть Маричкой. Петя тоже должен отсюда уехать, если не станет Петриком. Николку никогда не обзывайте Колей, Ганнусю – Аннушкой, а Наталку – Наташей. Наши Иванки не должны становиться Ванечками». А то ведь, вполне возможно, пришлось бы москалю Александру Пушкину переквалифицироваться в Сашко Гарматкина. Или в противном случае «паковать чемоданы и выезжать в Московию».

Не верится, что дело может дойти до такого фанасмогорического идиотизма. Но… рядом ведь — фантасмагория последних недель: видишь на телеэкране объятый огнём урбанистический пейзаж, и не веришь, что это – Киев наших дней. Не очередная ли это мистификация, некоторое виртуальное светопредставление, .сотворённое при помощи новейших спецэффектов и изображающее то ли захват «Матери городов русских» Батыем 774 года назад, то ли схватку землян и марсиан из «Борьбы миров» Герберта Уэллса? И в этом огненно-чадящем бедламе — портреты Степана Бандеры, соседствующие с плакатами к 200-летию Тараса Шевченко. На Евромайдане люди, подбадривая сами себя, читали шевченковские стихи:

«Борiтеся – поборете!

Вам Бог помагає!

За вас правда, за вас слава

I воля святая!»

Я хорошо помню эти строки из поэмы «Кавказ». Мы, мальчишки разных национальностей, съехавшиеся в 1945-м на Буковину из разных концов страны СССР, учили их наизусть на уроках украинской литературы:

«За горами гори, хмарою повитi,

Засiянi горем, кровiю политi.

Отам-то милостивiï ми

Ненагодовану i голу

Застукали сердешну волю

Та й цькуємо. Лягло костьми

Людей муштрованих чимало.

А сльоз, а кровi? Напоïть

Всiх iмператорiв би стало.

З дiтьми i внуками. Втопить

В сльозах удов’ïх. А дiвочих,

Пролитих тайно серед ночi!

А матернiх гарячих сльоз!

А батькових, старих, кривавих,

Не рiки – море розлилось,

Огненне море! Слава! Слава!

Хортам, i гончим, i псарям,

I нашим батюшкам-царям

Слава!

I вам слава, синi гори,

Кригою окутi!

I вам, лицарi великi, Богом не забутi».

И дальше шли прозвучавшие на Евромайдане строки. Но в школе нам говорили, что направлены они против царского самодержавия. А теперь их явно приводили в соответствие с лозунгом «Банду геть!»

Недавно Сергей Юрский, во время одной из телевизионных встреч сказал (пишу по памяти, как я его понял) о Пушкине: он был так велик, что любые противоборствующие силы находят у него строки якобы в свою поддержку. И действительно, у нас во время политических противостояний 1991-1993 годов и та, и другая антагонистические стороны цитировали Александра Сергеевича направо и налево. То же самое происходит нынче и с Тарасом Григорьевичем.

Стихи его звучат на Майдане. Впрочем, те, кто противостояли Майдану, могли бы найти у великого Кобзаря строки и в свою пользу (их я тоже помню с тех далёких послевоенных уроков украинской литературы):

«Нема на свiтi Украïни,

Немає другого Днiпра;

А ви претеся на чужину

Шукати доброго добра,

Добра святого. Волi! Волi!

Братерства братнього! Найшли,

Несли, несли з чужого поля

I в Украïну принесли

Великих слiв велику силу,

Та й бiльш нiчого. Кричите,

Що Бог создав вас не на те,

Щоб ви неправдi поклонились!..

I хилитесь, як i хилились! <…>

I сонця правди дозрiвать

В нiмецькi землi, не чужiï,

Претеся знову!.. Якби взять

I всю мiзерiю з собою

Дiдами крадене добро,

Тодi оставсь би сиротою

З святими горами Днiпро!»

Это его знаменитое «I мертвим, i живим, i ненарожденним землякам моïм в Украйнi i не в Украйнi моє дружнєє посланiє», кончающееся призывом к единению:

«Обнiмiте ж, брати моï,

Найменшего брата, —

Нехай мати усмiхнеться,

Заплакана мати.

Благословить дiтей своïх

Твердими руками

I дiточек поцiлує

Вольними устами.

I забудеться срамотна

Давняя година,

I оживе добра слава,

Слава Украïни,

I свiт ясний, невечернiй

Тихо засiяє…..

Обнiмiться, брати моï,

Молю вас, благаю!»

Как понимаете, до таких братских объятий нынче ох как далеко! К тому, чему стали мы свидетелями, куда больше подходят другие шевченковские строки:

«Менi однаково, чи буду

Я жить в Украïнi, чи нi.

Чих то згадає, чи забуде

Мене в снiгу на чужинi <…>

Та не однаково менi,

Як Украïну злiï люди

Присплять, лукавi, i в огнi

Ïï, окраденую, збудять…

Ох, не однаково менi».

Мне больно, невыносимо было смотреть на объятое пламенем сердце Киева. Хотя с первых детских лет, а потом и на всю жизнь город для души у меня Ленинград, но и Киев очень мне дорог. На Байковом кладбище, недалеко от великого тренера Лобановского, родные могилы. Покоящиеся в них люди оставили в моей судьбе только добрый след. И потому «печаль моя светла». И вообще, что-то доброе, тёплое, умиротворяющее, связанное с врубелевской фреской в Кирилловском соборе, где апостолы вдруг в одночасье стали понимать все языки мира, и ещё почему-то связанное со словом «свет» таит в себе для меня этот город.

И вот Киев в огне. И мне больно, невыносимо было смотреть на обагрённый пламенем город, один из самых красивых на Земле. Больно прежде всего оттого, что во всём, что произошло, трудно, но всё-таки можно будет разобраться задним числом. Кто первый начал? Кто какие цели преследовал? И откуда брал средства для достижения своих целей? И какими пулями убивал? И т. д., и т.п. Но сколько ни кайся потом в том, что дело дошло до большой крови, покаяниями мёртвых назад не вернёшь. Вот что самое непоправимое и больное. И это самое главное, перед чем сегодня отступает, теряет смысл всё остальное.

Дай бог всем, кто нынче растаскивал Украину по разные стороны баррикад, расширяя разверзшуюся у их подножий пропасть разрыва и одновременно сужая своё сознание до взаимной непримиримой ненависти, — дай им бог такой обжигающей боли за свою родину, за судьбу своего народа, как у Тараса Шевченко. И дай бог каждому, кто сегодня по-разному видит будущее Украины, сообразно сужению собственного сознания, такой, выраженной гениальными в простоте своей строками веры в то, что, несмотря ни на что, в конце концов:

«… на оновленiй землi

Врага не буде не буде, супостата,

А буде син, i буде мати,

I будуть люди на землi».

Всё преходяще. И лобовые политические соударения, забирающие себе в жертву невозвратимые человеческие жизни. И нынешние олигархические элиты в Украине и России. Но и украинский народ, и русский народ останутся. Останутся Пушкин и Шевченко.