«Все отменяется, — говорил митрополит Антоний Сурожский, — при бездумном и неосмысленном заучивании и провозглашении заповедей, если не живешь в их меру».

С максимами — так же. Если не жить в их меру — все отменяется. То, что человек проповедует, и то, что исповедует, должно совпадать, быть слитно, без разлада.

У такого — внутреннего — человека поведение убедительнее слов. Хотя и слова его не бывают скомпрометированными или обесцененными. По одной очень простой причине: голос совести этого человека никогда не дает петуха.

Так каким же личным опытным путем выносятся максимы в жизнь? Какими индивидуальными словами, поступками, мыслями, чувствами? И как удается человеку, который живет в меру максим, пробуждать в нас ответное состояние?

Об этом пойдет речь в нашем новом проекте «Максимы».

Максима(от лат. proposition maxima) — всеобщее жизненное правило, субъективный принцип воли, краткое изречение. (Философский энциклопедический словарь) Максимы — портрет человеческого сердца. (Франсуа де Ларошфуко)

1. У зла нет абсолютной самостоятельной природы. Зло только паразитирует на добре. Это важно помнить, когда выходишь на борьбу со злом. Вы прерываете на себе, в своей отдельной личной точке, цепочку зла и всю энергию включаете в круговую поруку добра. Вот, собственно, и вся борьба со злом. Борьба без борьбы.

2. Лучший способ справляться с обидами — отстранение, уход. Или писать стихи. Стихи — как бинты на раны.У меня была жуткая обида на человека, из-за которого я в апреле 1981 года заболела и из-за которого началась моя первая депрессия. Ну и что мне оставалось делать? По сей день, 32 года подряд, проклинать его? И далее — всю жизнь? Нет! Я писала стихи, выплескивая в них все.

…Затяну поясок печали, Перестану дышать тобою. Белый чайник себе поставлю, И ошибку в себе открою.

Не можешь писать стихи — читай! Это тоже помогает.

3. Говорю священнику: «Батюшка! Я влюбилась!» А батюшка: «И …???»

4. Слово «правда» существует только в русском языке. Весь остальной цивилизованный мир обходится словом «истина». Но для меня Истина — это Христос. См. работу художника Ге в Третьяковке.

5. Бог не начальник, а Учитель. Человек лишь микширует и фиксирует. Творит только Бог.

Обычно говорят: «Зачем мне посредники? У меня Бог в сердце». Или так говорят: «Я сама (сам) говорю с Господом». Но если вы любите Христа, прислушайтесь к его словам в Евангелии: Церковь — невеста Христова, не печальтесь, ибо так я с вами. (Через Церковь встреча с Богом, понимаете?) Да, Бог — не начальник, а Учитель, и именно тут я желаю вам и себе самой прилежания. И радости ученичества.

6. Подвиг не в сгорании. Подвиг — жить после того, как ты сгорела. В школах искусств и во всех прочих творческих заведениях детей надо бы предупреждать, что искусство — не вечный взлет, а чаще всего падения. Полное сгорание. Но все равно ведь не скажешь: сгорай осторожно!

7. Смертельная жажда Первичного — самая правильная жажда. Мой лечащий врач спросил меня участливо: «Ну как, видели тот свет? Какой он?» — «Видела, — кивнула я в ответ. — Такой же, как этот».

8. Покой и воля — это Счастье!!! Именно так — с большой буквы и с тремя восклицательными. Ну да, я оппонирую Александру Сергеевичу с его: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Покой — жизнь в гармонии с собой и миром, а воля — решимость быть счастливой.

9. Красота не спасет мир.Ее саму надо спасать. Только любовь спасет мир. Она все и вся спасает. Что значит — а если любви нет? (Сердито.) Пусть ждут.

10. Смысл жизни — полнота бытия.Бог когда-то создал человека от полноты бытия. Чтобы с кем-то поделиться.

11. Радость размножается делением.

12. Главное — терпение и свобода плакать. А у меня сейчас новый диагноз: сухие глаза. Я разучилась плакать. А раньше очень даже умела. Особенно когда была с Щекочем.

13. У жизни есть форма — слово.Теперь мне просто некуда, кроме слов. Я все время молюсь: «Господи, не пропадай, строчка, пишись, иначе мне — хана».

Впервые Мариничева, которая на тот момент не была ни моей близкой подругой, ни приятельницей, позвонила мне 7 лет назад, рано утром, сразу после убийства Ани Политковской, и с ходу начала с команд: «Вставай, иди в душ, но осторожно, держись за стенку, а то упадешь, потом выпей теплого чая, кофе не надо: тебе сейчас нельзя». Я только заснула, до пяти утра мы всей редакцией были на работе, но Мариничева распоряжалась столь твердо и решительно, что ничего не оставалось, как молча ей подчиниться. А она плела что-то о космосе, пела песни (свои и чужие), читала стихи (свои и чужие) и звала к себе, где «сосны и хорошие люди», а на мое осторожное уточнение: «Ты где, на даче или в дурдоме?» — закричала радостно: «В дурдоме, в дурдоме!» Я спросила: «Можно мне туда пока повременить?» — и она милостиво согласилась: «Можно, можно…»

Так продолжалось ровно 40 дней (точнее, утр) подряд.

После расправ над Игорем Домнико-вым, Юрой Щекочихиным и Аней Политковской в центре Москвы, на Остоженке, расстреляют Стаса Маркелова и Настю Бабурову, а в Чечне убьют Наташу Эстемирову. Мариничева будет объявляться, и когда не станет Насти, и Стаса, и Наташи, а потом уже и по моему личному поводу… Вот ровно в ту минуту, когда у меня что-то случается неладное и еще никто ничего не знает, Мариничева уже звонит и спасает.

Я однажды рассказала об этом своему главному редактору: думала, отругает меня, чего мистику разводишь. Но он очень серьезно сказал: «А что ты хочешь — у Мариничевой роуминг с небесами».

Золотая медаль в школе, красный диплом на факультете журналистики МГУ. По жизни — отличница. И — красавица, красавица, красавица.

А потом — заболела. В апреле 1981-го. Ей было 30 лет.

Любимый человек уехал — она пыталась его материализовать. Ей нужен был двойник — с оригиналом жить не могла: он был женат, у него дочка училась в 4-м классе. В процессе материализации мысленно столкнулась с одним не то ангелом, не то инопланетянином, который кружился над Землей и ему некуда было воплотиться. Она за компанию решила и его через себя воплотить. Так родился образ, который она со временем назовет Гарри. Он изначально был соткан из ее любви.

А официальный диагноз Ольги Владиславовны Мариничевой: маниакально-депрессивный психоз (МДП).

Всю жизнь она занимается коммунарством или «педагогикой сотрудничества». Поддерживала учителей-новаторов, помогала, писала, отбивала от расправ. В конце 50-х годов прошлого века взрослые тети и дяди в Ленинграде разработали теорию, методику, как вырастить коммунаров. А Мариничева и ее друзья пошли их, коммунаров, растить. Самим было по 17—18 лет. (Потом жестко и трезво прокомментирует: «Чувствовался некий надлом, надрыв в этих наших намерениях».)

В самой коммунистической стране мира коммунаров громили обкомы, райкомы, КГБ — за сектантство. Но они не сдавались. Нет, не были «борцами за правду» — есть такой диагноз в психиатрии. Мариничева признается: «Мы были мечтатели и пересмешники». И уточняет: «Пересмешники, но не циники».

Впервые оказавшись в психушке, скажет: «Тут как на сборе». («Какое-то качество энергии, густой и плотной, чувствовалось и здесь, и там. Только в больнице работали очень уж топорно — да и цель была другая».)

Психушки, санитары, «вязки», уколы, а она близорука, а очки в «острой», поднадзорной палате не положены, и ее фантазия беспрепятственно творила из расплывчатых силуэтов окружающих людей материальное перевоплощение любимого, и наступала такая дикая, такая нестерпимая тоска, что казалось: ее никто в целом мире не слышит.

Потом «училась верить в Бога» и избавляться от этого леденящего чувства глобального, тотального одиночества. («Теперь есть кому слышать меня».)

Люди, пережившие страшные мучения, обычно говорят: «Человек ко всему привыкает. Но не спрашивайте нас — как». Мариничева рассказывает именно про как.

Она умеет успокоить, просветить, утешить. Сделать все, чтобы человек не «бросался на проволоку».

«Я хочу найти смысл и цель моего сумасшествия, надеясь, что оно чему-то служит, какому-то развитию». В этом тоже вся Мариничева. Даже своим сумасшествием хочет кому-то послужить.

«60% людей, больных МДП, на планете Земля еле-еле, кое-как перебиваются и существуют. 20% уходят в деграданс. А еще 20% благодаря или вопреки (что, впрочем, одно и то же) МДП совершают резкий скачок в творческом и даже карьерном росте. Моя сверхзадача — самая серьезная, настолько я понимаю, — вот эти последние 20% увеличить хотя бы на полпроцента. Поэтому я пишу о психиатрии. Поэтому хочу помочь выстоять очень многим людям. Дать им стартовую возможность для взлета».

Она их называет: «Мои девочки». И много о них пишет — в книге, в газетах. Знает: ей надо материализовать их существование в нашей реальности, в которой их нет ни для кого, кроме санитарок, врачей и близких родственников, если таковые еще имеются.

Когда бы Мариничева ни попадала в свой Центр психического здоровья — на лечение или на консультацию, — она неизменно встречает там Дашу Шпаликову. Даша — дочь трагически погибшего поэта, сценариста и режиссера Геннадия Шпаликова и тоже погибшей — актрисы Инны Гулая. Когда умерли обе бабушки, Даша осталась совсем одна.

У Даши редкая болезнь. Называется «госпитализм». Она разучилась жить «в миру» и, только выписавшись из больницы, вновь приходит, уговаривая оставить ее здесь еще на неопределенный срок.

Окончила два курса ВГИКа, снялась в нескольких фильмах, жила в монастыре. С Мариничевой они знакомы лет 20.

Когда Даша впервые попала в центр, она вообще не разговаривала. Мариничева тогда готовила очередную стенгазету. Попросила Дашу что-нибудь нарисовать. Даша нарисовала: человечка, которого то тянут в душ, то укладывают в постель.

А тут совсем недавно Мариничева пришла в центр и обнаружила в Даше огромные изменения. Она самостоятельно подготовила две новогодние газеты. Стихи, рассказы, рисунки. У нее вообще сложился особый вид творчества: ритмизированная внутренняя речь. Вот, к примеру, какую открытку она прислала Мариничевой на этот Новый год: «Новый год грядет, а денег нет почти. А подарки? Елка? Я вообще окажуся скоро на помойке, где бомжи…Это бред или не бред, но сегодня я с утра, в 20 градусов мороза видела врача без пальто и шапки. Он стоял, как будто был в верблюжьем полушубке, а стоял, ей-богу, без пальто и шапки! Улыбаясь в небеса. Вот такие вот дела».

Этой весной в «Новой газете» Марини-чева рассказала о Даше Шпаликовой. Дело в том, что про бомжей Даша не просто так написала. Кто будет дальше оплачивать пребывание Даши в центре — не ясно: фонд Михалкова прекратил финансирование.

Сразу после этой публикации в редакцию позвонила женщина, продюсер, предложила помощь, она будет оплачивать пребывание Даши в центре, а еще предложила ей как актрисе участвовать в своих театральных проектах.

Чем дороже мы платим — тем выше наша цена. Достоевский говорил: «Я боюсь только одного — оказаться недостойным моих мучений».

Мариничева не утратила себя ни в коммунарстве, ни в болезни. Осталась индивидуалисткой. И ее коммунарский идеал — это единение единиц. Не нулей. А один плюс один, плюс один…

То, что хотят убить, — объявляют отжившим. А коммунарство убивали, убивали, не добили, объявляли отжившим, рожи корчили, крутили у виска, а оно живо.

«Коммунарство и сегодня то же самое, что было вчера: мгновенно собрать деньги, выехать на помощь, разрешить конфликт на месте…Все это мы могли и можем. Вот, к примеру, тайно помочь старикам. Тимуровство помнишь? Придут ночью, наколют тайно (добро не должно быть напоказ) дров. Или пионерским цирком приедут в село — сами будут и зверей изображать, и дрессировщиков, и представление давать».

Я слушаю и думаю: что это? Бывшие тимуровцы? Сегодняшние волонтеры? Да какая, Господи, разница, как это называется!

Кстати, выросшие коммунарята (среди них есть и богатые, и знаменитые) теперь уже самой Мариничевой помогают. Приходят в гости домой, проведывают в больнице. (Неспособные вернуть всю сумму того, что было им дано, стараются отдать долг, по крайней мере той же монетой.)

Семь раз Мариничева выходила замуж. Друзья шутят: это твой педагогический отряд. Все мужья и до брака, и после были ее друзьями, даже больше — родными людьми. И теперь уже совсем не важно, кто из них был прав, а кто нет, кто больше любил, а кто меньше. Вслед за Оденом она могла бы повторить: «Если равная любовь невозможна, пусть любящим (ей) больше буду я». (Это, может быть, главная ее максима.)

Радуется, когда бывшие мужья женятся. Правда, один из них как-то сказал: «После тебя, Мариничева, трудно жениться». Смеясь, признается мне: «Иногда уже в загсе я стояла невлюбленная: как-то по дороге туда влюбленность терялась, хотя и дорога эта никогда не была длинной». И помолчав — серьезно: «Я со всеми своими мужьями была счастлива. Но счастливее всего — когда Щекоч возвращался из командировок».

Юрий Щекочихин увел ее в бездомье из шикарной квартиры.

Папа мужа был какой-то шишкой, и им сделали кооперативную квартиру на улице Герцена, и дача была в Переделкине, и машина, и, когда она его, этого своего мужа, кстати, второго по счету, уже разлюбила, почему-то подумала: ну, может, хотя бы квартира — дача — машина удержит?!. Ага! Как же! Хорошо она о себе думала.

«Точно помню тот вечер: Щекоч меня провожает после работы домой, мы пересекаем лужу, я подняла ногу… А он говорит, — показывая на всю эту площадь Восстания и улицу Герцена, и весь, весь этот центр, — зная прекрасно, что у меня и квартира здесь, и дача в Переделкине, и машина: «А слабо тебе бросить это все?»

О, я это четко вижу, как в кино: вот она, чуть-чуть, на полсекунды задержала ногу в воздухе, потом поставила ее на другой стороне — более сухой — лужи и сказала: «А не слабо». И ушла в ночь. С раскладушкой и котенком.

…Когда Щекоча не стало, он начал ей часто-часто сниться. А в совместной жизни они не сказали о своих отношениях ни-че-го. Бродили по Москве с друзьями, говорили о «Комсомольской правде», в которой тогда вместе работали…

Их бесквартирье Щекоча совсем не волновало. Подметание полов у него на глазах считал мещанством. Мариничева должна была подметать только после его ухода. Как-то обидевшись на все это, она ушла ночевать к подруге. Он поставил ей условие — чтобы она вернулась к такому-то часу. Она не вернулась. Они расстались.

Я очень люблю ее книгу «Исповедь нормальной сумасшедшей». Она классно написана. Читать и страшно, и весело.

Мариничева — не из тех, кто выдает свое мнение за самую крупную литературную форму. У нее такое слово, у которого только одно направление: от человека к человеку. Она посредник между собственными словами. Из ее слов не выселены люди. И муза ее легка, легка!

Ей, великой утешительнице, Бог тоже посылает утешителей. Ее дивный врач Владимир Анатольевич Раюшкин как-то сказал, что она живет в идеальном мире, который от столкновений с реальностью все время разлетается на куски. Она подумала, что есть два пути из этого тупика. Первый: забраться высоко в свой хрустальный дворец, чтобы никакая реальность туда не добежала. Второй: выбросить все эти алмазы-изумруды и смешаться с толпой. И выбрала третий путь: расширять пространство идеального, оставаясь с людьми, зарождать его в любой точке, где находится, чтобы всем — пусть даже незаметно как — становилось светлее.

Но — никакого хеппи-энда. Болезнь ее неизлечима. Хотя знать, какова мера твоего горя, — это уже род счастья. Мариничева — свою меру — знает.

Вот только страх остаться одной, без мамы, в ней крепко сидит.

Этим летом жутко меня напугала. Звонит и бодрым голосом сообщает: «А ко мне Щекоч ломился. Правда, правда, соседи — свидетели». Я в шоке. Собираюсь к ней ехать. А она тут же перезванивает: «Прости. Не бойся. Я позвонила доктору. Он изменил схему лекарств. Мне уже лучше».

Говорит: «Депрессию надо изживать, проживать, переползать на тот, живой берег, к нашим. К живым».

Перебирается, всегда перебирается. И сейчас должна перебраться.

Оля! Ждем. Любим.