Старшая Верина дочь Маша недавно рассказала мне, что когда ее бабушка рожала ее маму, началась бомбежка. Октябрь 1942 года, город Ртищево Саратовской области, все убежали в бомбоубежище, истерика, паника, страх, и Верина мама осталась одна в пустом роддоме. Так посреди войны и разгрома появилась на свет Вера.

Как будто специально для того, чтобы стать таким врачом, который всегда будет держать пациента за руку. Она им и стала. Вслед за владыкой Антонием Сурожским, которого Вера очень любила и чьих книг так много и сегодня в ее хосписе, она считала, что страдание не всегда можно снять, но помочь человеку вынести его — можно.

О, этот Верин хоспис! Никакого больничного запаха. Абсолютно домашняя обстановка. Всегда свежие цветы в палатах. Горячие обеды для родственников, у которых нет ни сил, ни времени готовить дома. Комнаты для детей посетителей, где они играют, пока их мамы общаются с их умирающими бабушками. Нет расписания — проведывай родных и близких круглосуточно. Или вот: можно приводить сюда с собой собак и кошек. Все это не мелочи. Без всего этого хоспис превращается в морг. А хоспис — не дом смерти и не дом скорби, а дом жизни. И первые хосписные заповеди: «Достойная жизнь до конца» и «Если человека нельзя вылечить, это не значит, что ему нельзя помочь».

Вера сказала однажды: «Когда до меня вдруг дошло: я начинала акушеркой в роддоме, а теперь вот работаю в хосписе, то рассмеялась и сказала: «Ни хрена себе!» В этом вся Вера — никакого тщательного отслеживания всех вех своего пути, фанатизма, надувания щек, бережного несения себя и своей значительности.

Помню, когда мне было хреново, она, выслушав, могла вот ровно в двух-трех словах, не больше, так разрулить ситуацию, что мы обе сразу начинали хохотать как сумасшедшие, и без всякой истерики, искренне, радостно. Вот просто два-три слова, ну, разумеется, не случайных, не первых попавшихся, не вычурных, не вымороченных… Сегодня всем, кто знал Веру, не хватает этих ее двух-трех слов.

…У блеска глаз женщины всегда есть имя, отчество и фамилия. Мужчины, которого она любит (-ла).

У Веры — это ее муж. Константин Матвеевич Федермессер.

Мы пьем чай с Константином Матвеевичем в Верином кабинете, который никем не занят, и, надеюсь, никогда не будет занят, он не то чтобы стал мемориальным, просто остался Верин. Этот кабинет и сегодня не пуст, там, как и при Вере, всегда какие-то встречи, разговоры — и серьезные, и веселые. Вера сама не любила пафоса, вот этого показного надрыва и скорби («графиня изменившимся лицом бежит пруду»), декоративной духовности. Она была не «зло, безнадежно, безысходно» добра, а добра просто, нормально, неподдельно.

Константин Матвеевич говорит: «Вера от природы обладала удивительной способностью располагать к себе людей. Но это природное она в то же время очень сознательно и очень ответственно в себе воспитывала, развивала».

Мы с ним говорим и говорим, и он признается, что впервые за эти два года так долго говорит о Вере вслух, и боялся, что будет очень тяжело, а вот как-то светло на душе…

Потому что это — Вера.

Младшая дочь Нюта говорит, что все время с мамой в диалоге. Сразу после ее смерти она думала — это какая-то патология. А сейчас рада, что так происходит. И Нюта призналась мне, что из-за этого диалога она даже не скучает по маме. То есть скучает — физически. Что не слышит ее голоса. Что не может взять за руку. Но не скучает духовно. Потому что постоянно с мамой.

А недавно Нюте приснился сон: мама с грудным ребенком на руках. И Нюта спрашивает: «Мама! Это что, я еще одного ребенка родила?» А Вера — ей: «Нет, это я взяла ребенка такой-то хосписной сотрудницы подержать, чтобы ей работалось полегче».

Так что Вера и оттуда помогает. Правда, помогает. Вот теперь детский хоспис. Он становится реальностью, а это было заветной Вериной мечтой.

…Как-то, уже когда Веры не стало, я увлеклась идеей письма к ней, и так увлеклась, что в какой-то момент нашего разговора с Нютой очень по-деловому спрашиваю: «Ну, какие еще новости о хосписе сообщить маме через газету?» Нюта сначала опешила, а потом спросила меня, улыбаясь: «Вы думаете, там читают газеты?» А потом задумалась и очень серьезно сказала: «Ну, если там все-таки читают газеты, то мама выберет «Новую».