#

# России больше нет

Эмигрантское сообщество было потрясено известием о нашем скором отъезде. Все только о нем и говорили, а к бабушке потянулись визитеры с выражением сочувствия и бурного сопереживания. Зато отношение к деду переменилось, и узнал я об этом почти случайно. Однажды сидел у него в кабинете и листал какую-то толстую книгу с иллюстрациями, а в это время в соседней гостиной бабушка поила чаем своих высокородных знакомых. Дверь туда была чуть приоткрыта, но я не вслушивался в то, что там говорилось до тех пор, пока бабушка не вышла из комнаты, видимо, что-то сказать Марте, а гости вдруг не перешли на полушепот. Он меня и насторожил.

С первых же слов я догадался, что обсуждают и осуждают моего деда. Писклявый голос престарелого дамского угодника, еще не осознавшего, что жеманство – это единственное, на что он еще может рассчитывать, произнес:

• По моему разумению, господа, совершается тройное предательство: по отношению к собственной супруге, к нашей «белой идее» и ко всему «свободному миру».

Женские голоса наперебой запричитали: «Ужасно!.. Право, я бы не пережила!.. И за что ей, бедняжке, такая участь?», а какой-то господин с низким и скрипучим голосом контрафагота прогудел с расстановкой: «Поступок… весьма … недостойный… русского дворянина». Судя по тому, что все разом умолкли, в гостиную вошла бабушка. Похоже, она догадалась, о чем и о ком в ее отсутствие шла речь, потому что спросила: надеюсь, после стольких лет близкого знакомства вы не забудете о справедливости и сострадании? В ответ «демобилизованный» мужчина пропищал с наигранным негодованием: «Помилуйте, княгиня! Как такое возможно!»

К обустройству нашей будущей московской жизни дед отнесся с полной ответственностью. Учитывая существующие ограничения на вес перевозимого багажа, его более всего беспокоило, что из носильных вещей, и какую хозяйственную утварь нам следует взять из Вены, а что можно купить там, на месте. Коллеги по университету, бывавшие в научных командировках в России, живописали о пустых прилавках и огромных очередях, в которых люди простаивают часами под наблюдением следящих за порядком полицейских. Он верил и не верил этим рассказам:

• Определенные трудности, очевидно, и имеют место. Но не может же быть так, чтоб совершенно ничего нельзя было купить?! Это же полнейший нонсенс!

Один из знакомых устроил деду встречу с дамой, работавшей в советском посольстве не то медсестрой, не то уборщицей. Услышав вопрос насчет московских дефицитов, она страшно перепугалась: что вы, что вы, у нас абсолютно все есть! Дед догадался, что на подобные темы им, так называемым «совзагранработникам», видимо, категорически запрещено беседовать с посторонними, тем более иностранцами, а он для нее все еще иностранец, и поэтому пошел на хитрость:

• Это хорошо, даже очень хорошо, что в Москве все есть. Но вот если бы вы хотели привезти отсюда подарок кому-нибудь из близких родственников, что бы вы…

Вопрос еще не был до конца сформулирован, а дама уже выпалила ответ:

• Мясорубку! Почему-то мясорубки пропали. Сестра пишет, сейчас за ними всюду такая давка!

За ужином дед спросил бабушку: где в Вене можно купить мясорубку?

• Мясорубку? – княгиня удивленно вскинула брови. – К чему тебе мясорубка?

• Мне сказали, что сейчас в Москве трудно купить мясорубку.

• И что с того?

• Лучше заранее купить и привезти, нежели после бегать по магазинам.

• Ты так думаешь? – бабушка усмехнулась. – Мясорубка, друг мой, нужна там, где есть мясо, а в большевистской России люди его не видели, наверное, с октябрьского переворота. И что ты станешь перекручивать в своей мясорубке? Хрящи да жилы? Так и за ними придется побегать по магазинам. Так что езжай-ка ты лучше без мясорубки, не то после хлопот не оберешься.

И все же в ближайшее воскресенье, ничего не сказав княгине, чтоб не навлечь на себя очередную порцию ее высокородного сарказма, мы с дедом отправились на поиски мясорубки. Но ошиблись адресом, ибо старик был не слишком осведомлен во всем, что касалось домашнего хозяйства. Исходив вдоль и поперек туристический центр города с его фешенебельной артерией, именуемой Graben, мы, понятное дело, так и не нашли нужный нам товар. Зато утешились тем, чем утешались каждую осень в преддверии католического Рождества: я не мог отказать себе в удовольствии полакомиться облитой карамелью клубникой на палочке, дед – выпить горячего глинтвейна. Благо и то, и другое продавалось с одного прилавка, так что наши интересы постоять возле него удивительным образом совпали. Впрочем, они всегда совпадали.

Дед уже подумывал о второй порции «чудодейственного бальзама», когда к нему подошел и взял под руку смуглолицый господин плотного телосложения, с круглой, как футбольный мяч, головой и коротенькой бычьей шеей. Я пару раз видел его среди бабушкиных гостей и от нее знал, что он тоже князь, правда, каких-то нерусских кровей.

• Bonjour, moncher! - плоская, как коровья лепешка, шляпа слегка приподнялась над головой князя, обнажив поросшую чахлым редколесьем плешь, и приземлилась на прежнее место. - Радуете напоследок душу? Весьма и весьма разумно. Кто знает, доведется ли у краснопузых отведать что-то подобное. Хам, он, знаете ли, до изысков не охоч, он к комиссарской сивухе приучен.

Мне показалось, что дед сейчас скажет ему что-то в ответ, и эти слова едва ли придутся князю по душе. Но старик вдруг повернулся к нему спиной и принялся расспрашивать продавца о различиях североавстрийского и южногерманского рецептов приготовления глинтвейна. Обесцвеченный временем князь, почувствовав, что с ним не желают общаться, еще раз, скорее по привычке, прощально приподнял шляпу и, что-то пробормотав себе под нос, не торопясь, походкой надменной цапли, направился в сувенирную лавку по другую сторону улицы.

Дед еще о чем-то потолковал с глинтвейнщиком и подошел ко мне, держа в руке не одноразовый пластиковый стаканчик, как у всех, а тяжелую глиняную кружку, курящуюся винно-гвоздичными ароматами. В такие обычно наливали или завсегдатаям, или оставившим залог в несколько шиллингов. Мой старик не относился ни к тем, ни к другим, и все-таки продавец его, что называется, выделил и уважил. И я этому ничуть не удивился, потому что хорошо знал способность этого человека располагать к себе: одна-две минуты общения с ним, и у случайного собеседника возникало чувство, что они давние и добрые знакомые, которым есть о чем поговорить друг с другом.

• Как тебе этот ободранный чижик? - дед кивком указал на сувенирную лавку, в которую зашел смуглолицый князь, и сокрушенно покачал головой. - А ведь было время, служил при дворе орлом.

По молодости, я не очень понял смысл сказанного, а потому поинтересовался: орел, это была такая должность при дворе, да? Но дед меня, похоже, уже не слышал, а думал вслух о чем-то своем:

• Вот из-за таких субъектов мы с тобой, Петр, лишились родного дома и оказались в вечных гостях.

Из солидарности с дедом я затаил злобу на князя, и когда тот, выйдя из лавки, в очередной раз прощально помахал мне шляпой (дед в этот момент смотрел в другую сторону), я показал ему язык и изобразил ладонями хлопающие слоновьи уши. Князь оказался не только врединой, но и ябедой. Вечером того же дня обо всем, что случилось, стало известно бабушке, которая немедленно доложила об этом деду, и они хоть ненадолго, но сплотились – ура! - на почве осуждения моего крайне непристойного поступка, свидетельствующего об отсутствии ума и должного воспитания. А я был так рад, что если б снова повстречал этого зловредного князя, то непременно опять показал бы ему язык и «сделал уши».

Чем ближе к отъезду, тем меньше хотелось уезжать. На душе было так муторно, что от любого бабушкиного замечания касательно наших с дедом сборов на глаза наворачивались слезы. Чтобы не выказать слабоволия, которое для княгини было третьим, после трусости и лжи, врагом истинного мужчины, я старался реже попадаться ей на глаза. Большую часть свободного от уроков времени проводил на улице с Куртом, а если тот по какой-то причине не выходил из дома, тогда запирался у себя в комнате и перебирал «ценности»: в одну сторону клал то, что возьму в Москву, в другую – что оставлю здесь. Настроение было таким, что ничего забирать не хотелось: пускай все остается тут, я ведь все равно скоро вернусь. Однажды я не выдержал и попросил деда: скажи ей, что мы только погостим немного, - и сразу назад! Дед отвернулся к окну, помолчал минуту и вдруг произнес сердитым и каким-то чужим голосом: теперь она уже не согласится! Сердце мое поперхнулось испугом. А он посмотрел на меня и сказал: «Как же я виноват перед вами обоими», вышел из гостиной и закрылся у себя в кабинете. <…>

# Жертвы ложно понятой веры

<…>

Накануне деду кто-то из коллег подарил старую кулинарную книгу на немецком языке, и он, обнаружив в ней рецепт своего любимого яблочного штруделя, решил, что должен непременно испечь его нам к завтраку:

• Чашечка ароматного черного кофе с кусочком настоящего венского штруделя, - это ли, друг мой, не награда за труды наши праведные!

И вот я лежал в постели и вдыхал доносящиеся с кухни ванильно-коричные ароматы, которые наводили меня на ностальгические воспоминания об удивительных венских праздниках. А эти воспоминания тянули за собой грустные мысли о нынешней действительности, в которой праздники, по причине моей чужеродности, не несут никаких приятностей и ничего интересного. Может, я долежался бы до полной апатии, если б не стук в дверь и последовавший за ним вопрос: ты, вообще-то, собираешься сегодня вставать? Мое «угу» явно не удовлетворило стоящего за дверью деда и он, заглянув в комнату, поинтересовался:

• Барин, прикажете в постель подавать или соблаговолите самолично пожаловать к столу?

По раздраженным ноткам в голосе и по недовольному лицу я догадался, что со штруделем дело не заладилось, но на всякий случай спросил:

• А что у нас на завтрак?

• Превосходные бутерброды с пошехонским сыром и с любительской колбасой!

…Почему мне так хорошо запомнилось то майское утро? Трудно объяснить. Просто счет моей новой жизни шел еще на дни и недели. Все было в новинку, все воспринималось как первый глоток вина, остро и необычно. Оттого и врезалось в память. Время стерло в ней многое, но я прекрасно помню, как в то утро нехотя поднялся и, не переодев пижамы и не умывшись, отправился на кухню. Дед, вопреки обыкновению, не обратил на мой вид никакого внимания. Он сидел, задумавшись, возле приоткрытого окна и, похоже, слушал доносящийся из Калашной слободы медный грохот духового оркестра. На подоконнике стояла курящаяся ароматом чашка кофе и две хохломские тарелочки. На одной – бутерброды, на другой – то, что должно было стать штруделем, а стало горкой явно непропеченных яблочных долек, посыпанных чем-то вроде отсыревшего печенья, побывавшего под ботинком у повара.

• А как же наш венский штрудель?

• Страсть к гастрономическим изыскам не свойственна настоящим мужчинам. И вообще, - мне показалось, что дед, желая отвлечь внимание от своего кулинарного фиаско, намеренно переменил разговор, - чем ты сегодня собираешься заняться? Надеюсь, не будешь весь день в постели бока пролеживать?

Мне хотелось задать ему встречный вопрос: а чем еще может заняться в праздник в чужом городе человек, у которого тут нет ни друзей, ни знакомых, ни родственников, к которым можно прийти запросто, без приглашения? Но удержался, не спросил, потому что предвидел реакцию – старик обвинит меня в попытке пожалеть самого себя (к их с бабушкой жалости я приучен не был, и никогда на нее не рассчитывал), а после произнесет назидательную речь. И посвящена она будет тому, что жалость к собственной персоне не свойственна настоящим мужчинам, так же как не свойственна им страсть к гастрономическим изыскам, о чем мне только что было доложено. Стремясь избежать малоприятной участи выслушивать утренние наставления, я уклонился от прямого ответа: мол, пока не решил, чем займусь, там видно будет.

• Вчера на кафедру пришла разнарядка, - дед зачерпнул ложечкой яблочное месиво, рассмотрел его внимательно и, не решившись класть в рот, вывалил обратно на тарелку. – Оказывается, наша очередь идти на демонстрацию. Хочешь со мной? Сбор возле памятника Ломоносову ровно через час.

• Я думал, на демонстрации ходят, когда хочется что-то продемонстрировать, а оказывается, когда приходит какая-то разнарядка. Чудно!

Дед укоризненно покачал головой, будто усомнился в моем здравомыслии: так ведь желающих слишком много для одной Красной площади, вот и приходится соблюдать некую очередность. Но я понял, что мое замечание попало в цель, и решил развить успех:

• К тому же недавно ты говорил мне, что не станешь расхаживать под красными знаменами и по команде кричать всякие глупости. Разве не так?

Дед возмутился:

• Что ты передергиваешь! Ты вспомни, когда это было?!

• Совсем недавно. Неделю назад.

• Вот именно! И говорил я тебе это про Первомай!.. или как там они его называют?.. А сегодня у нас что?! День Победы! Это же великий Праздник, понимать надо, - и дед сокрушенно покачал головой. - Какой ты все-таки у меня неразвитой.

Построением факультетской колонны командовал суетливый юноша, чем-то напоминавший перекормленного хомячка. Похоже, он впервые был на первых ролях в столь ответственном мероприятии, и осознание своего нового статуса переполняло его самоуважением. Он изо всех сил старался ему соответствовать и поэтому заранее подобрал свой праздничный наряд исходя из представления о том, как должен выглядеть не вчерашний студент, рекомендованный комсомольской организацией в аспирантуру, а уже состоявшийся и весьма перспективный руководитель. Серая фетровая шляпа, двубортный темно-синий костюм в мелкую полоску, на размер или даже два больше, чем требовалось, и, конечно же, белоснежная шелковая сорочка и пестрый галстук - казалось, все это снято с родственников предпенсионного возраста, выбившихся в какие-никакие столоначальники. Заметив нас с дедом, Хомячок всплеснул руками: «Ребенок! Почему здесь ребенок?! Вы нарушаете сценарный план!», - и исчез в толпе, ожидающей построения. Через минуту он вынырнул из нее и, пробегая мимо нас, чуть замедлив ход, распорядился: «На Красной площади держать мальчика за руку!», и опять исчез. <…>

Мимо мавзолея прошли полубегом. Молодцеватого вида охранники в штатском выстроились вдоль белых линий, нарезавших площадь на длинные узкие лоскуты. Стоя спиной к «выдающимся деятелям коммунистической партии и советского государства», они напряженно вглядывались в лица движущихся мимо демонстрантов и в полголоса бубнили вразнобой, будто себе под нос: «Не задерживаться! Не отставать!». Из-за них я даже не успел, как следует, разглядеть нависавших над нами вождей. Единственное, что запомнилось, так это то, что у них удивительно похожие лица, какие бывают разве что у выходцев из одного племени, где кровосмешение не считается чем-то опасным и зазорным. В деталях – глаза, нос, уши, овал лица – они вроде бы и разные, а бросишь торопливый взгляд, и все сливаются в одну холено-безжизненную маску. И в одежде как осенние опята на пне - в одинакового фасона светло-серых плащах и такого же мышиного цвета одинаковых фетровых шляпах, надвинутых на глаза. Глядя на них, я мысленно реабилитировал фотографа, делавшего их портреты. Никакой он не халтурщик. Какие есть, такими и отобразил.

Демонстрировать единодушие мне не понравилось. Куда интереснее и приятнее было после беготни перед усыпальницей коммунистического вождя - слегка замерзшие, промокшие и изрядно проголодавшиеся мы вернулись на кафедру и сели за праздничный стол. Каждый что-то принес из дома, и в целом получилось такое разнообразие, что глаза разбегались. Кажется, в тот момент я впервые осознал специфику советского дефицита – на прилавках у государства пугающая пустота, в холодильниках у граждан нечто схожее с изобилием. Мы с дедом были единственными, кто явился на праздник без домашних разносолов, но из-за этого, как я заметил, никто не был на нас в обиде. Чувствовалось, что к моему старику тут относятся с искренним пиететом, и это тешило мое самолюбие: ведь это мой дед!

В разгар пиршества на кафедру заглянул высокий, сухощавый мужчина с лицом, отражающим смешанный интеллект – эдакая помесь учителя пения и старшины интендантского взвода. Он слегка помялся на пороге, но все же вошел и сел за стол. По тому, как присутствующие напряглись при его появлении, я сразу догадался, что это какой-то университетский начальник. Перед важным гостем поставили чистую тарелку, положили на нее гору всевозможных закусок, налили полную рюмку водки, и дед сказал: «Ну, что ж, друзья, слово нашему гостю!». Тот встал и, не выпуская рюмку из рук, произнес речь, которую невозможно воспроизвести дословно из-за обилия в ней междометий и лишних слов вроде «понимаешь», «так сказать» и «это самое». Но зато жанр не вызывал никаких сомнений – это была здравица в честь родной партии, ее центрального комитета, ленинского политбюро и лично товарища Никиты Сергеевича Хрущева.

• Предлагаю, - начальник ощупал присутствующих колючими глазками-бусинками, поднял наполненную рюмку высоко над столом и завершил вдохновенную речь конкретным пожеланием, - выпить за это, так сказать, стоя!

Дед добавил: «И, понимаешь,.. это самое,.. до дна!», - встал, чокнулся с начальником и выпил. Я с ужасом смотрел на его рюмку, и впрямь выпитую до дна. Это меня убило наповал: мой безупречный, независимый в суждениях старик пошел на поводу у какого-то косноязычного недоумка! Казалось, все смотрят на нас и усмехаются. От стыда и досады я готов был сквозь землю провалиться. К счастью, противный начальник вскоре ушел, молодежь развеселилась, и дед, почувствовав, что далее будет для всех только помехой, встал из-за стола:

• Извините, господа-товарищи, но у нас с внуком режим!

От университета до нашего дома рукой подать, неторопливым шагом минут двадцать, не больше. Но мне они показались вечностью: идти рядом с дедом и обиженно молчать, подобного еще не случалось, и это было выше моих сил.

Мысль о том, что мой любимый дед – лицемер, терзала мою душу. Больше месяца я не решался с ним объясниться и пересилил себя только после телефонного разговора с Татьяной, когда та обозвала меня олухом. Правда, выбрал для этого не самый подходящий момент - дед пришел из университета совершенно простуженный, все время кашлял и, выпив горячего чая с малиновым вареньем, уединился у себя в кабинете. Когда я вошел к нему, он лежал на диване, укрывшись с головой клетчатым шотландским пледом. Я подумал, что старик уснул, подошел и выключил телевизор.

• Включи, пожалуйста, хочу новости послушать.

<…>

• Скажи, дед…

Показавшаяся из-под пледа рука, подала мне знак, означающий: «Погоди, дай дослушать». Не знаю, что он надеялся услышать. Лично я из сказанного уловил только то, что очень скоро какая-то партия примет какую-то программу с каким-то уставом, после чего наш народ буквально захлебнется счастьем и благополучием. В том, что все будет именно так, а никак иначе, граждане ни минуты не сомневались, потому что участники исторического пленума уже сделали за них полдела – дали «глубокий анализ» и наметили «величественные задачи». <…>

• Ты о чем-то хотел спросить? - дед высунул голову из-под пледа. – Что-то знобит…

Придвинув к дивану старую, дышащую на ладан тумбочку, я поставил на нее чайник со свежезаваренным чаем, чашку для себя и пузатый бокал для деда, мед в хрустальной розетке и початую бутылку коньяка. Последнее было сделано во исполнение жалостливо-настоятельной просьбы больного. Старик опустил ноги на пол, сунул их в меховые тапочки (очередной подарок очередного северянина) и обернулся пледом.

• Скажи дед, ты зачем с тем дядькой пил за коммунистическую партию, да еще стоя и до дна?

• С каким еще дядькой?

• У себя на кафедре, после демонстрации.

• А-а, вот ты о чем. Тебе, конечно, хотелось, чтоб я во всеуслышанье объявил: и сам за такое пить не стану, и с тем, кто сейчас выпьет, перестану дружбу водить! Так что ли?

• Не так. Но зачем надо было вставать, чокаться и пить до дна?

• Затем, чтоб, глядя на меня, все присутствующие поняли, что надо встать, чокнуться и выпить. И чтоб никакой фронды! Этот субъект еще тот провокатор. Он ведь для того к нам и зашел, чтоб заполучить нужные ему «факты»: мол, приехавший из-за границы профессор проигнорировал тост за партию, а вся кафедра вместе с ее заведующим пошла у него на поводу. Значит, ее надо разогнать, а проблемы, которыми она занимается, объявить лженаукой, - щеки у деда порозовели не то от коньяка, не то от возбуждения. – Нет, друг мой, я им такого подарка не сделаю. Ни!.. за!.. что! Пусть даже об этом и не мечтают в своих комитетах!

• Зато теперь все думают, что ты его испугался.

Дед посмотрел на меня так, будто это не он, а я простудился и нуждаюсь в сочувствии:

• Давеча ко мне на кафедру приходила твоя тетка Татьяна, - дед поежился, не то от воспоминания, не то от озноба, - жаловалась.

• На меня?

В ответ старик неопределенно пожал плечами: то ли да, то ли нет.

• Я ей ничего дурного не сказал, а она меня обозвала олухом, - дед удивленно вскинул брови: «Вот как?». - Ты меня больше с собой в гости к ним не бери, не пойду, - «Вот как?», - не хочу!

• Хорошо, не буду брать. Ни на кафедру, ни к Татьяне. Только ты должен своей ранимой душой прочувствовать… – дед взял бутылку, плеснул в бокал пахучей янтарной жидкости, выпил одним глотком и неожиданно переменил тему. – Хочешь, расскажу тебе о нашей семье? Ты ведь о ней ничего не знаешь.

• А вы с бабушкой мне о ней никогда ничего и не рассказывали.

• Это правда. Тебя княгиня Мария Алексеевна, почитай, в теплице растила. Не приведи Господь, чем-нибудь растревожить душевный покой дитя, лишенного родительского внимания!

Сердце мое заныло от неожиданного и пренеприятного для меня открытия – оказывается, есть во мне нечто такое, что вызывает у моего деда досаду, а может и того хуже – неприязнь. До сих пор подобное и в голову не приходило. Я, грешным делом, полагал, что у меня в этом мире нет друга ближе и душевнее. А вон оно как обернулось – дед считает меня укрытым от житейских невзгод тепличным растением, эдаким пупыристым корнишоном, который прежде сгниет, чем вырастет.

• Даже не знаю, с чего начать, - дед привстал на локте, взял бутылку и еще немного плеснул в бокал. - Наверное, с того счастливого дня, когда мы с бабушкой обвенчались…

И по матери и по отцу Мария была княжеских кровей, а вот Петр не так родовит: его батюшка происходил из мелкопоместных дворян, правда, разбогатевший на углях архипелага Свальбард, зато мамаша вовсе мещанского звания, хотя тоже небедная, из состоятельной семьи хозяина небольшой верфи на Белом море. Для того времени этот брак был необычен - они обвенчались, когда обоим едва исполнилось по шестнадцать. Обвенчались тайно, не испросив на то согласия ее высокородных родителей. И почти сразу переехали из Петербурга в Москву, подальше от княжеского гнева. Сняли небольшую квартирку в купеческом Замоскворечье (там было чуть дешевле, нежели в аристократических районах левобережья), и Петр поступил на учебу и службу в университет. Днем пропадал на лекциях, после них допоздна работал в лаборатории. Было трудно, но такая жизнь им нравилась, и они были счастливы.

Через год родился сын, которого назвали Константином, а еще через полтора дочь Татьяна. Семья росла, вот-вот должен был появиться и третий ребенок, поэтому пришлось искать новое, более просторное и комфортное жилище. Но для этого требовались деньги, и немалые, а с ними у студента-лаборанта, как назло, были серьезные проблемы. Мария уже подумывала ехать с повинной к отцу и успокаивала Петра, который считал этот план решительно неприемлемым:

• Ну, накричит, ну, упрекнет, но ведь не прогонит же! И в помощи, я уверена, не откажет.

Наверное, так бы оно и вышло, да случилось несчастие, обернувшееся для них счастьем - неожиданно умирает отец Петра (его мать скончалась, когда тот был еще ребенком) и оставляет ему немалое наследство. Коллекция старинных украшений, сделанных руками мастеров-поморов, оказалась в нем не самой большой ценностью. Подлинное богатство - акции угледобывающей компании на Шпицбергене. На них и была куплена квартира в семь комнат на Никитском бульваре. А тут еще и питерская родня нежданно смягчилась – старый князь отписал дочери небольшую усадебку в Подмосковье, а после приехал с ворохом подарков взглянуть на внуков и в первую очередь на младшего, только что родившегося и названного в его честь Алексеем. Приехал, взглянул, да и остался. Но чтоб не обременять молодых и иметь возможность хоть каждый день ходить к ним в гости, не закладывая экипажа, купил для себя дом неподалеку, на Поварской.

Казалось, в их большой и светлой квартире навсегда поселилось счастье. Но за ее пределами, увы, был другой, совсем не безмятежный мир. Неудачи преследовали Россию. На германском и японском фронтах поражение следовало за поражением. Заводы и фабрики работали в полсилы. Народ нищал на глазах и все более озлоблялся на монаршую семью со всеми ее чадами и домочадцами, а та теряла надежду на здравомыслие подданных. И однажды случилось необъяснимое и страшное - не встретив сопротивления низов и верхов, власть в стране взяли безыдейные проходимцы, промышлявшие шантажом и разбоем, игравшие на низменных чувствах и страстях толпы. Они были легки на посулы. Обещали разуверившемуся во всем, даже в Боге, народу скорое решение всех его проблем, но кроме как обещать, по большому счету, ничего не умели, да и не хотели. А люди ждали и теряли терпение. И тогда новая власть задумала перевести стрелки всеобщего недовольства на свергнутый ею класс. Сначала его обвинили в саботаже, якобы породившим в стране разруху, голод и холод, а после выдумали «белый террор», на который ответили уже невыдуманным «красным террором».

Старый князь одним из первых попал под его каток. Осенним вечером 1918-го года к нему в дом вломились полупьяные латыши. Они сунули ему под нос какую-то бумажку (говорят, князь хохотал, разобрав написанные в ней каракули) и увели в бывший дом Соллогуба, что на той же Поварской, в котором разместилось ВЧК со своим зловещим Особым отделом. Больше его никто никогда не видел.

Вторым погиб старший брат Марии, князь Дмитрий Алексеевич. Вернувшись с германского фронта, он расхаживал по Москве в офицерской шинели без погон, был взят в заложники, препровожден в Новоспасский монастырь и там расстрелян. Тело выдали родственникам лишь спустя неделю, когда с убиенным уже невозможно было попрощаться. Хоронили молодого князя в закрытом гробу и без отпевания, поскольку в день похорон арестовали священника храма Большого Вознесения, что у Никитских ворот, а вести покойного в другую церковь Мария не решилась.

В доме на Никитском поселился страх. Каждый день забирали кого-нибудь из жильцов. И каждый день кто-нибудь из них, не дожидаясь непоправимой беды, грузил вещи на извозчика и уезжал в неизвестном направлении. Глядя на этот ужас, Мария плакала, а муж не знал, чем ее утешить.

• Петенька, надо где-то схорониться!

• Так негде же, душа моя! В России всюду террор, а вокруг нее всюду война. Где схорониться-то, где?

• Там, где нас никто не знает. Представишься сельским учителем. Скажем, бежали от немцев из-под Вильно.

Петр сомневался. Ему казалось, все это ненадолго, что народ вот-вот очнется от дикого безумства, большевикам воздастся за порушенную страну и погубленные людские жизни, и они со всеми своими комиссарами и комитетами канут в небытие. Но однажды, дело было поздней осенью, в преддверии зимы, по университетским аудиториям на Моховой кто-то разбросал газетенку «Красный террор» со статьей какого-то Мартына Лациса, якобы второго человека в ВЧК. Каждое ее слово врезалось в память на всю жизнь: «Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии доказательств того, что обвиняемый действовал делом и словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить - какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого».

В тот день Петр вышел из университета, когда уже смеркалось. Возле ворот увидел толпу в полусотню душ, внимавшую оратору в кожаной куртке, перехваченной портупеей. Подошел чуть ближе, прислушался и вдруг понял, что тот надрывно, с многозначительными ударениями зачитывает статью чекиста Лациса. Толпа возбуждалась, слышались какие-то крики, и когда из подъезда вышла группа профессоров, отчитавших лекции, она обступила их с явным желанием учинить самосуд. И учинила бы, но оратор махнул рукой, и из-за ограды вышли четверо красномордых мужиков, обряженных не то вырвавшимися из окружения солдатами, не то разбойниками с большой дороги. Они сдернули с плеч штыкастые винтовки и взяли в кольцо растерянных «классовых врагов». Профессор-химик Сикорский испуганно запричитал: «В чем дело, господа, в чем дело?! За что?!», но кто-то визгливо крикнул: «У-у, сука буржуйская!», вооруженные люди слегка расступились, дав волю толпе, и старик полетел в грязную лужу.

Что было дальше, того Петр уже не видел. Он бежал вверх по Большой Никитской, к своему дому, а покуда бежал, твердил слова молодой жены: надо где-то схорониться… где-то схорониться… схорониться…

За окном стемнело, в комнате царил полумрак, но мы не включали электричества, нам вполне хватало отсвета уличных фонарей.

• Дед, а почему ты не бросился им на помощь?

• Кому?

• Профессорам этим. Их же могли убить?

• Убить? Могли. Не исключаю, что так оно и случилось.

В моей голове пульсировали слова: «…так оно и случилось… так оно и случилось…», и болью отдавались в висках. Я хотел что-то сказать, о чем-то спросить, но не знал, что и о чем. И поэтому молчал, парализованный не то удивлением, не то ужасом. Дед тоже молчал. И вдруг, сделав большой глоток коньяка, произнес то, что как мне тогда показалось, имело отношение ко мне, но никак не к происшедшему с ним полвека назад:

• Может, я вообще зря привез тебя сюда?

• Скажешь тоже! Отчего же зря?

• Потому как не умеешь и не научишься жить по закону сообщающегося страха.

• А что это за закон?

• Даже не знаю, способен ли ты сейчас понять его суть, – дед откинулся на подушку и закрыл глаза. – Хотя она, в общем-то, и немудреная: если ты преодолел свой собственный страх, значит, прибавил его кому-то из тех, кто тебе близок и дорог.

Я, действительно, не уловил смысла в сказанном. Решил, что дед попросту отговаривается от меня малопонятными словесами про какой-то несуществующий закон, лишь бы не признаваться в главном – тогда возле университета он просто-напросто струсил, испугался за свою жизнь, потому и сбежал, не вступившись за старых профессоров. Оказывается, человек, которым я всегда гордился, который был для меня образцом благородства – трус и предатель. Какой позор!

Дед, видимо, уловил ход моих мыслей:

• Если б я тогда не струсил (ты ведь об этом сейчас подумал, не так ли?), если б вступился, меня б непременно забрали в ЧК. Сам я, быть может, как-то бы и выпутался. В конце концов, я тогда еще не снял студенческую шинельку, а большевики к студентам относились терпимее, нежели к профессуре и чиновному люду. Но вот бабушку твою, с ее княжеским происхождением, своим поступком наверняка бы сгубил. Комиссары в те дни, словно вампиры, сосали дворянскую кровь, и насытиться не могли, - дед взял меня за плечи, повернул к себе и пристально посмотрел в глаза. - Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

Неожиданная страшная догадка обожгла меня своей обезоруживающей очевидностью:

• Ты боялся, что тебя станут пытать, и тогда ты выдашь бабушку, да?

• Э-хэ-хэ-э, – он поморщился, будто проглотил ложку противной микстуры, – правильно про тебя Татьяна сказала: олух! И как тебе такое в голову-то могло прийти?!

Я понял, что незаслуженно обидел старика. Конечно, он не выдал бы. Даже под самыми страшными пытками ни за что бы не выдал! И действительно, как такое могло прийти мне в голову?! Стыдно. Очень стыдно. Настолько стыдно, что я готов был встать перед дедом на колени. Но во мне проснулась – и с чего бы вдруг! - унаследованная от бабушки гордыня. Княгиня, даже когда убеждалась, что не права, никогда не просила прощения, а ограничивалась примирительным признанием: «Я, конечно, погорячилась, но и ты, мой друг, мог бы отнестись к моему мнению с большим пониманием». Мне никогда эта черта в ней не нравилась, а тут вдруг сам поступил точно также:

• Да будет тебе, дед, я же совсем не это имел в виду.

• Что не «это»?!

• Ну, не то, о чем ты подумал.

А ведь имел то я в виду именно то…

Собирались-паковались всю ночь. Даже несколько раз повздорили из-за того, что непременно следует взять с собой, а что можно и должно оставить. Но когда уже под утро, разобравшись, наконец, с пожитками, взглянули на возвышающуюся посреди гостиной гору чемоданов и узлов, поняли, что с таким багажом из Москвы им не выбраться. Первый же патруль остановит хотя бы для того, чтоб покопаться в вещах и отобрать для себя то, что приглянется. А приглянуться может решительно все, вплоть до игрушек старших детей и пеленок маленького Алешки. Невесть откуда взявшиеся красногвардейцы уже успели прославиться склонностью к узаконенному грабежу. Люди рассказывали о них страшные истории, которые при всем многообразии ситуаций сводились к одному и тому же – «чернорабочие революции» не брезгают ничем и не щадят никого. Полунищий пролетарий или состоятельный мещанин – им все одно: скидывай тулуп, стягивай сапоги! А что происходило после «восстановления революционной справедливости»? Возможны были два варианта: одним мародеры дозволяли продолжить прерванный путь, правда, уже налегке, других препровождали для дальнейшего разбирательства в какую-нибудь чрезвычайную или особую, или еще какую комиссию, возглавляемую комиссаром с нездоровым блеском в глазах. О том, что происходило после, можно было только догадываться, потому что оттуда мало кто возвращался, а те, кому все-таки удавалось, боялись даже вспоминать те дни и часы.

И на что же могла рассчитывать урожденная княгиня Белозерская, окажись она в руках у чекистов? На сострадание к себе? На сострадание к своим малолетним детям? Ничего подобного! Принадлежность к княжескому роду-племени не давала ей такой надежды. По большевистским меркам, ее титул был грехом страшнее любого злодеяния, и за него полагалась одна кара – пролетарское возмездие. К тому же и супруг у нее, если разобраться, отнюдь не рабоче-крестьянских кровей, а значит и с этой стороны она тоже не вправе была рассчитывать на снисхождение революционной власти. Да что там говорить о титулах и дворянстве! Времена настали такие, что на эшафот можно было отправиться и не за них, а за отсутствие грязи под ногтями или умение читать не по слогам. Страшные времена.

• Надо признать, - сказала со смехом Мария, глядя на тщательно рассортированные и упакованные пожитки, - мы с тобой очень облегчили задачу тем, кто после нас явится в этот дом поживиться. Хозяева идеально подготовились к грабежу.

• Что будем делать?

• Возьмем с собой только то, без чего никак нельзя обойтись. Все остальное бросаем здесь. Будем считать, что этим скарбом мы откупаемся от озверевших большевиков. Может, подавятся…

• Если б большевикам, а то ведь каким-нибудь уголовникам.

• Душа моя, а разве это не одно и то же?

Утром они вынесли вещи на улицу через черный подъезд, выходивший не на бульвар, а в переулок. Мария с детьми осталась стеречь багаж, а Петр сбегал к Арбатским воротам и взял извозчика. Вчетвером они еле расселись на двух узеньких скамейках. Завернутого в одеяло младшего брата Константин взял на руки. Чемодан и два узла возница велел сунуть под сиденья или под ноги. Главное - чтоб не было видно прохожим с тротуара.

• Не то до Зацепы не доедем, оберут как липку. И еще хорошо, коли никого не подстрелят, - возница залез на козлы и взял в руки вожжи. – Э-эх, барин, нынче наступила такая вольница, что всяк норовит чужим добром поживиться!

Вожжи щелкнули, коляска покатилась, оставив позади прежнюю жизнь, такую счастливую и такую беззаботную. А куда покатилась? В никуда.

На Саратовском вокзале царила безумная толчея. Одни искали и не могли найти кассу, где можно достать хоть какой-то билет. Другие, обезумев от горя, носились по залам в поисках украденного чемодана или узелка с последними вещами. Третьи спрашивали всех подряд и не могли понять, с какого перрона и когда отойдет их поезд. Все ехали на юг, подальше от Москвы, зараженной большевистской проказой. А потому среди пассажиров было больше всего крестьян и бывших офицеров с семьями. Крестьяне приезжали в оголодавшую Первопрестольную что-нибудь продать и почти все возвращались и без товара и без денег, а офицеры (в суетной толпе они выделялись спокойствием и выправкой) спасали близких от безумия «красного террора».

Петр, как и все, бегал по вокзалу, пытаясь найти хоть какую-нибудь работающую кассу. Когда уже отчаялся, к нему подошел мужчина, простоволосый, но в шинели железнодорожника, и вежливо поинтересовался:

• Куда изволите?

• Мне бы до Тамбова добраться. Не поспособствуете? Я отблагодарю.

• Давно, знаете ли, мечтаю о Брегете или Павле Буре. И чтоб непременно с цепочкой и в золотом корпусе. Не слышали случаем, здесь кто-нибудь не предлагал что-то подобное?

Сердце Петра радостно екнуло.

Сказать, что вагоны брали штурмом – ничего не сказать. Беспомощные старики, женщины с малолетними детьми на руках, инвалиды на костылях – тут все были на равных, и все решала сила и способность не замечать и не слышать. В опустошенных душах не осталось ничего, кроме страха и злобы…

В полумраке комнаты трудно было что-то разглядеть. Даже лицо деда, хотя он сидел совсем близко от меня, можно сказать, на расстоянии вытянутой руки, на фоне белой стены смотрелось расплывчатым темным пятном. И все же в отсветах уличных фонарей я заметил (а может это только показалось, не знаю), что когда он вдруг оборвал свой рассказ, у него на глазах будто заблестели слезы, и от этого мне стало не по себе. Я никогда не видел его таким… чтоб он так… И все из-за меня! Конечно же, из-за меня. Ведь это я заставил его вспоминать то, что вспоминается с такой болью. Бедный мой, бедный старик! Как мне тебя сейчас жалко. Прости…

• Дед! а хочешь, я заварю тебе свежего чая? С медом, хочешь? Или лучше с вареньем? С малиновым.

Он покачал головой: нет, пожалуй, ничего не надо. Чувствовалось, что воспоминания утомили старика и ему хочется отдохнуть, но детский эгоизм переборол сострадание, и я попросил:

• Расскажи, пожалуйста, что было дальше. Почему вы поехали именно в Тамбов? Там не было большевиков, да?

Дед глубоко вздохнул, и устало махнул рукой:

• Поздно уже, и что-то я неважно себя чувствую, слабость какая-то и глаза слипаются. Наверное, опять давление подскочило. Да и тебе завтра утром в школу. Так что, давай-ка расходиться. Как-нибудь в другой раз расскажу продолжение этой истории, обещаю. Договорились?

• Выходит, это все-таки правда, что большевики злодеи и душегубы?

Ответом стал щелчок выключателя. Лампа под потолком полыхнула фальшивым хрусталем, и в скромном интерьере полукабинета-полуспальни проявилась наша унылая обыденность, так не похожая на то удивительное и жестокое время, о котором здесь только что шла речь. И я подумал: наверное, такие вот рассказы годятся исключительно для полумрака. Он сжимает время и заставляет сопереживать.

Иногда, когда по разумению бабушки я совершал поступок, недостойный всей нашей семьи и всего нашего рода, она сажала меня напротив себя и рассказывала одну из героических историй, коих знала великое множество, из жизни кого-нибудь из моих славных предков. Чаще всего речь заходила о ратных подвигах ее отца князя Алексея. Например, о том, как тот взял в плен какого-то кипчакского хана, за что получил Георгиевский крест из рук самого генерал-лейтенанта фон-Кауфмана. Конечно, было приятно сознавать, что у меня такой храбрый прадед, хотя бы потому, что, чисто гипотетически, и я мог унаследовать толику его достоинства, но все-таки эта история не трогала моих душевных струн. Я знать не знал, кто такие кипчаки и представления не имел, для чего их хана непременно следовало пленить. Но главное в том, как все это бабушкой преподносились – как наглядное пособие, которое должно помочь усвоению правил благородного поведения.

Другое дело – сегодняшняя история, рассказанная в полумраке, без назиданий, будто все, о чем шла речь, переживалось заново. Наверное, оттого я и чувствовал, что все это хоть и «про давным-давно», но и про меня тоже, про события, определившие и мою нынешнюю жизнь. С бабушкой я сидел и терзался от нетерпения: когда же конец?! А тут готов был слушать и слушать, хоть до утренней зари, хоть до следующей ночи, до того момента, покуда дед не скажет: «А что было дальше, о том ты уже и сам знаешь». Но… Щелчок выключателя. В комнате стало светло. Ощущение далекого времени растворилось в обыденности. Удивительный вечер воспоминаний окончился. Все вернулась на круги своя.

Я принялся составлять посуду на поднос, чтоб унести на кухню, но дед вдруг переспросил, будто в первый раз не расслышал моего, в общем-то, риторического вопроса:

• Правда ли, что они душегубы и кровопийцы? Что ж, придет время, поговорим и о том. А пока заруби себе на носу: не нам с тобой осуждать нашу Татьяну! – от удивления я чуть было не уронил на пол поднос: причем тут Татьяна?! - Ты не знаешь, как они тут жили, и не знаешь, что та страшная жизнь никуда не делась, она и по сей день рядом с ними, – дед смотрел на меня так, будто прикидывал мою способность понять сказанное. – Запомни, мы в стране ложно понятой веры. Здесь многое не так, как должно быть у людей. Здесь людские несчастья расходятся как круги по воде. Знаешь, как это бывает? Камень упал в одном месте, а муравья смыло в другом. Вот так-то, друг мой, - и дед махнул мне рукой, - спокойной тебе ночи!

Я вышел в коридор, и уже было закрыл за собой дверь, но не удержался и спросил:

• Дед, так зачем же мы сюда приехали? Зачем ты сюда вернулся?

Ответом стал щелчок выключателя, вновь погрузивший комнату в полумрак с отсветами уличных фонарей.

• Дед!

• Это не тот вопрос, – я не видел его лица, но по голосу чувствовал, что он с трудом сдерживает недовольство, – который задается скороговоркой, да к тому же вот так, с порога, по пути в постель.

Мне было непонятно, из-за чего он вдруг так рассердился. Если б я спросил его о какой-нибудь чепухе вроде: «Ты мне купишь завтра мороженое?», - это и впрямь выглядело бы глупо и не ко времени. Но ведь я поинтересовался тем, что для нас обоих важнее важного: если люди тут всегда жили и сейчас живут в страхе, зачем мы сюда приехали? Зачем?! «Куда вы едете? России больше нет!» - может, не случайно бабушка сказала мне эти прощальные слова? Не от обиды на повернувшуюся к ней спиной Родину, как я тогда подумал, а от желания уберечь нас с дедом. Только я ее тогда не услышал. И не услышал потому, что знать ничего не знал о здешних порядках. Зато дед знал. Знал! - и все-таки поехал. А теперь не хочет отвечать на мой вопрос, ссылаясь на то, что он-де не так и не вовремя задан. Разве это справедливо?

Я стоял в коридоре в некотором замешательстве: сказать ему, о чем я сейчас думаю, или промолчать и уйти, прикрыв за собой дверь? Паузу прервал дед:

• Вопрос «Зачем мы сюда приехали?» будет мучить тебя всю жизнь, до гробовой доски, поверь мне. Он и меня сейчас мучает день и ночь, почти как моя проклятая гипертония, - и закончил уже вполне примирительно, – но об этом поговорим не сейчас.

• Не все ли равно когда, если это для нас так важно?

• Сейчас ты не готов к этому разговору. Есть слова, которые произносятся только единожды и помнятся до конца жизни, а, может, и после ее конца, - дед хлопнул в ладоши, давая понять, что разговор окончен. - Иди-ка, друг мой, в постель. А завтра на досуге подумай о том, что я тебе сказал насчет Татьяны.

Я долго не мог уснуть. Все лежал и думал. Старался думать о том, что дед сказал мне насчет Татьяны, а думалось отчего-то о бабушкиных прощальных словах, и о ней самой. О том, что она сейчас хоть и одна-одинешенька, зато ей не приходится жить по какому-то дурацкому закону сообщающегося страха и чужие несчастья не добегают до нее как круги от кем-то брошенного в воду камня. <…>

# Счастье в зарослях малины

<…>

  У деда в жизни было две непреодолимые страсти – наука и борьба с унылой обыденностью. И если первая основывалась на строгой логике, вторая - исключительно на абсурде. Он рождал много всевозможных затей, вовлекал в них родственников, соседей и даже воскресных визитеров, но никто никогда не мог разгадать конечную цель его очередного замысла – ради чего все затевается? Предполагали одно, а на деле оказывалось не просто что-то другое, а абсолютно «не в ту степь». Однажды, например, несмотря на робкие протесты Татьяны, он перекопал большую клумбу возле веранды, выкорчевал пионы и засадил флоксами. Мы решили, что они ему больше нравятся, но оказалось, что  к их виду и аромату старик совершенно безразличен. Просто  флоксы, как он полагал, лучшие медоносы, а потому привлекут больше пчел. Но и пчелы ему нужны были не как таковые, а лишь для того, чтоб с их помощью воссоздать в себе забытое ощущение детства.

• Представьте себе картину - веранда, большой стол с самоваром, вся наша семья пьет чай с медами и вареньями, солнце играет в цветных витражах больших итальянских окон и… едва заметное уху жужжание. Пчелы! Вот она, музыка моего детства!

Дед радовался как ребенок, когда в один прекрасный день и над нашим столом зажужжали летающие насекомые отряда перепончатокрылых. Правда, радовался только он. Девчонки, мои двоюродные сестры, те вообще отказались трапезничать на веранде, и с той самой поры завтракали и обедали исключительно в доме. Их мать, моя тетка Татьяна, так сострадала дочерям, несправедливо ущемленным в своих законных правах, что однажды, заметив мирно ползающую по розетке с жидким майским медом пчелу, в раздражении схватила полотенце и хлопнула по ней изо всей силы. Розетка подпрыгнула и перевернулась, забальзамировав несчастное насекомое. Дед был так возмущен этой, как он после выразился, ничем немотивированной жестокостью, что даже не сумел подобрать подходящие слова, дабы выразить свое отношение к происшедшему. Уложил в портфель лежавшую на краю стола рукопись и, не проронив ни слова и ни с кем не попрощавшись, ушел на станцию. Татьяна не то расстроилась, не то разозлилась не на шутку:

• Нет, вы только подумайте, пчелку нельзя пристукнуть! А если бы она кого-нибудь ужалила, это было бы лучше?! Просто непротивленец какой-то! Граф Толстой! Что ты с ним будешь делать?! Петр, он всегда был таким сумасбродом?!

Прошло не так много времени, и наша московская родня убедилась – если дед чем-то серьезно увлекается, то и все вокруг него, независимо от собственных желаний или нежеланий, через какое-то время заражаются его увлечением. И что удивительно, происходит это хоть и вопреки собственной воле, но без нажима и каких бы то ни было уговоров. Поэтому, когда дед привез из города пару бамбуковых удилищ, наборы рыболовных крючков и ярко раскрашенные самодельные поплавки, все в доме насторожились: «Это что, наше очередное увлечение?!», и высказали надежду, что на том все и закончится. Но они плохо знали моего старика! Через день он вернулся с работы не на электричке, как обычно, а на такси, и привез купленную в охотничьем магазине одноместную резиновую лодку «Мечта рыбака» размером немногим более колеса от грузовика. Вместе с водителем (я ничуть не удивился, что за час пути оба успели понравиться друг другу и сдружиться) он извлек ее из багажника, разложил на траве возле крыльца и принялся надувать, а у всех был такой вид, будто в доме стряслась беда.

Каждый думал как о неизбежном - не сегодня-завтра ему предстоит рыбачить на Святом озере. А поскольку погоды тем летом стояли пасмурные и ветреные, мысль о такой забаве никому не доставила радости. Константин, представив себя сидящим на холодном ветру и вдыхающим предрассветную сырость, застонал, словно от резкой зубной боли. Его вторая половина, всецело живущая интересами первой, едва не разрыдалась от досады: нам ни в коем случае нельзя простужаться, нам надо беречь связки, у нас на носу три концерта и конкурс вокалистов! Но дед, не переставая радоваться медленно разбухающей «Мечте», успокоил взволнованную сноху: ты, свет мой, солнышко, не кручинься понапрасну, я ведь вас на рыбалку не позову, она вам всем противопоказана. Татьяна хоть и вздохнула с облегчением, но на всякий случай сделала вид, будто обиделась: это почему же? Дед усмехнулся: от вашего охотничьего азарта рыбе захочется утопиться.

В тот же вечер он пристроил «Мечту» и удочки у местного инспектора Рыбнадзора, будка которого располагалась прямо на озере, неподалеку от полусгнивших деревянных мостков, тянущихся через камыши к чистой воде. Теперь можно было идти рыбачить налегке, с баночкой жирных свеженакопанных червей, наслаждаясь предрассветной тишиной и предвкушая знатный улов. Но вот с ним, с уловом, у деда отчего-то и не заладилось. До конца августа лекций в университете у него не было, потому как у студентов каникулы, а на работу в лабораторию ему не нужно было ездить каждый день. Так что он едва ли не все утренние зори встречал, дрейфуя посреди озера. И ни единого раза не вернулся домой с уловом! Хотя бы с паршивой уклейкой на обед для приблудной кошки, чтоб как-то оправдать недосыпание и озноб на сыром ветру. Над его рыбацким счастьем подсмеивались не только дети и внуки, но и соседи, потому как рыбы в Святом озере было много, и редко кто возвращался домой с пустым куканом. Но дед на насмешки не реагировал и, невзирая на любые погоды, каждое утро брал банку с загодя накопанными червями и, шел к озеру.

Наверное, я был единственным во всем поселке, кто не верил его наигранному огорчению: «Что-то у меня, братцы мои, с рыбалкой ничего не выходит!». Татьяна успокаивала отца: мол, местные этим делом с детства занимаются, они тут каждую корягу знают, каждый омут, а ты новичок, куда тебе с ними тягаться! Но на самом деле дед не был начинающим рыболовом, как она и многие полагали. В Австрии он довольно часто, два-три раза в каждый сезон, ездил со спиннингом на горные озера или с удочкой на притоки Дуная. И никогда не возвращались с пустыми руками. Он был удачлив настолько, что знакомые рыбаки, встретив его на берегу, старались занять место поблизости. А тут, в России, вдруг на тебе – клевать не клюет, и ловиться не ловится! Я не мог поверить, что все это и впрямь от незнания водоема и повадок здешней рыбы.

И было еще одно обстоятельство, которое меня немало озадачивало – отчего-то старик ни разу не предложил мне порыбачит вместе, хотя в Австрии всегда брал меня с собой. Правда, бабушка считала это небезопасным: «Будешь смотреть на свой поплавок и не заметишь, как у тебя ребенок оступится и соскользнет в воду». Но он говорил ей, что я непременно должен поехать, ибо привитая с детства любовь к созерцанию природы есть залог последующего неприятия духовных пороков, коими так богато современное общество. Бабушка с этим не могла не согласиться, и, скрепя сердце, отпускала. А в ответ на мое обещание вернуться с хорошей добычей, всякий раз усмехалась:

• Да знаю я вашу добычу! Купите, поди, на каком-нибудь рынке, а мне скажите, что поймали. Сколько я перечитала рассказов о ваших рыбацких уловках, там только об этом и пишут!

Я терзался вопросом: почему дед не зовет меня с собой на Святое озеро? Обида и любопытство подсказали решение: на нет и суда нет, пойду рыбачить без его приглашения, вроде как сам по себе. В конце концов, это озеро – общепоселковое достояние и каждый житель может пользоваться его акваторией, когда ему заблагорассудится. Я заранее накопал в огороде червей, сложил в жестяную банку, присыпал землей и вместе с самодельной удочкой, выструганной из орехового прута, спрятал в кустах возле забора. Оставалось главное – вовремя проснуться. А вовремя – это значит до утренней зари, но чуть позже деда, чтоб не столкнуться с ним на крыльце.

Обычно старик уходил на озеро в половине пятого. Чтоб не прозевать свое время, я «одолжил» у Константина видавший виды будильник (дядя накануне, прихватив жену и детей, отправился на гастроли куда-то на Юг) и поставил его на без четверти пять. Оказалось, у ветерана отечественной хронометрии донельзя отвратительный звон, даже не звон, а какой-то скрип, как у несмазанных дверных петель. Под него я и проснулся. Но не встал. Вылезать из-под теплого одеяла и идти в утреннюю прохладу вдруг расхотелось. Лежал и думал: не все ли равно когда - сегодня или завтра? Наверное, я бы перенес свое предприятие, но вовремя вспомнил бабушкиного знакомца отставного штабс-ротмистра Офросимова, шутника и добряка, каковым тот для меня оставался до той поры, пока не слышал по какому-либо поводу мое «Я передумал». Тут он багровел от гнева и рычал так, что у меня мурашки бежали по коже: «Офицеры! планов! не меняют!»

В ту пору еще не был офицером, и планы мои менялись в зависимости от погоды, настроения и урчания в желудке. Но тут я все же пересилил себя, поднялся с постели и вышел за калитку. Дачный поселок еще спал, но уже не спали поселковые собаки. Они добросовестно и с удовольствием облаяли меня, как и положено охранникам-сторожам, а две бездомного вида псины поплелись следом, время от времени лениво погавкивая то на подозрительного прохожего, то на сытых, но несвободных собратьев. Из-за этих брехунов пришлось принять особые меры предосторожности и двигаться крадучась вдоль забора, чтоб раньше времени не быть рассекреченным. Главное в придуманном плане - неожиданность, некий сюрприз: приду, сяду в укромном месте неподалеку, а как что-нибудь поймаю, подойду и, ничего не говоря, брошу улов в безнадежно пустое ведерко. А не поймаю, тогда просто так подойду. Но лучше все же поймать. То-то старик удивится! И поймет, что рыбачь он в компании со мной, уж давно был бы с уловом и не выслушивал обидных насмешек.

Выйдя из перелеска, отделяющего поселок от озера, я буквально захлебнулся открывшейся передо мной красотой. Зеркальная гладь озера, легкий полупрозрачный туман, медленно плывущий над водой, ленивое кряканье только что проснувшихся диких уток и шорохи щук, охотящихся в прибрежных камышах – только ради того, чтоб все это увидеть и услышать стоило вставать ни свет ни заря!

Деда, дрейфующего метрах в пятидесяти от берега, я заметил не сразу, зато сразу почувствовал сладковатый аромат его трубочного табака. Осторожно, чтобы не выдать себя, подошел к самой кромке воды и только тогда заметил лодку, издали напоминающую покачивающийся на волнах черный эмалированный таз. Дед сидел, курил и смотрел на разгорающуюся над лесом утреннюю зарю. Поплавок его, похоже, не интересовал. Да и не было никакого поплавка! Только приглядевшись, я заметил, что удочек на борту дедовой «Мечты» нет вовсе. Я обнаружил их валяющимися на деревянных мостках, а рядом с ними стояла жестяная баночка с червями. Такая рыбалка была выше моего понимания. Мне вдруг стало так смешно, что я едва не окликнул деда и не высказался по этому поводу. Но удержался, хватило ума этого не делать. И я ушел, так же тихо, как и пришел.

Дед вернулся с «рыбалки» около восьми. Я сидел на веранде и пил чай, отгоняя назойливых пчел от розетки с крыжовниковым вареньем.

• Ну, какой сегодня улов?

• А! – старик досадливо махнул рукой, - что-то у меня здесь ничего не ловится.

• А ты на что ловишь-то?

• Да на что я только не пробовал!

• И даже не клюет?

• Почему не клюет? - дед улыбался, и совсем не был похож человека, преследуемого неудачами, - Клюет. Но не ловится!

Весь день я мучился этим вопросом: что происходит с моим стариком? Но не найдя разумного ответа, снова поставил будильник на без четверти пять. И на следующее утро все повторилось – дед сидел в лодке, дымил трубкой, любовался малиновым восходом и думал о чем-то своем, а не размотанные удилища валялись на мостках рядом с жестяной баночкой со свежевыкопанной наживкой.

Больше я не вставал до зари, не бегал на озеро, не подглядывал за дедом и не пытался разгадать секрет его странных рыбалок. Все списал на старческие причуды. А вскоре закончился дачный сезон, мы перебрались на зимние квартиры, у меня начались занятия в школе, и все само по себе забылось. Вспомнилась эта история только спустя годы, когда, выписавшись из госпиталя после ранения, я оказался в доме отдыха на берегу затерянного в лесах озера. Здесь все было замечательно, просто великолепно! Кроме одного – меня окружали люди, не испытавшие того, что довелось испытать мне, и даже не представлявшие, что такое возможно. Милые, приятные в общении люди, но мы смотрели на мир разными глазами. Их обуревала желание побалагурить и выпить водки, а я жаждал напиться тишины и одиночества. И чтоб осуществить свою мечту, выпросил у тамошнего сторожа удочку и страстно «увлекся» рыбной ловлей.

Наверное, дед переживал не то же самое, но определенно что-то похожее. В те утренние часы, когда природа избавлена от присутствия в ней суетного и себялюбивого человека, он наслаждался тем, чего так не хватало в его жизни – безмятежностью бытия. И в том состояла, может быть, главная черта его феерического характера, которой я завидовал прежде и завидую до сих пор - умение, не взирая ни на что, извлекать счастье из своей насквозь пропитанной несчастьями жизни, и использовать для этого малейшую возможность. <…>

# Мотивированная глупость

<…> Первый наказ деда – по возвращении на Родину навестить его могилу – был мною исполнен. Оставалось исполнить следующий – поздороваться с нашим старым домом, поблагодарить его за радости, которые он нам дарил, а после распрощаться с ним навсегда. Не знаю почему, но второй наказ для меня оказался тягостнее первого…

То, что увидел, уже ничем не напоминало дом моего детства. Казалось, перестройке и переделке не подверглись разве что крыша да внешние стены. Внутри все изменилось до неузнаваемости. И первое, что бросилось в глаза - дверей стало больше едва ли не вдвое, и почти все были закрыты на ключ. Из-за этого невозможно было избавиться от ощущения многосемейной коммунальной квартиры, в которую мои кузены и кузины превратили фамильную усадьбу, подарок князя Алексея своей дочери, молодой княгине Белозерской. Некогда большая гостиная теперь была разделена надвое фанерной перегородкой, обклеенной дешевыми обоями. Одна ее часть чем-то напоминала замусоренный станционный буфет на провинциальном вокзале, другая, судя по разбросанным повсюду детским игрушкам - комнату матери и ребенка. Но больше всего досталось нашей лучезарной веранде. Ее лишили главных прелестей - витражей из цветного стекла, дубового стола на двенадцать персон и огромного, метра полтора в диаметре, старинного шелкового абажура с бахромой. Похоже, что теперь здесь было хранилище перепачканного глиной садового инвентаря, ненужной домашней утвари и несметного количества резиновых сапог и калош.

Происшедшие в доме перемены терзали душу. Хотелось поскорее выйти за калитку, сесть в машину и уехать подальше и навсегда. Не знаю почему, но мне вдруг вспомнилась давняя история с дедовым свадебным подарком. Наверное, от щемящего ощущения одиночества и невосполнимой потери. А еще из-за неисправной машины. В общем, я решил разыскать механика, помянуть с ним деда (с оказавшейся в доме двоюродной сестрой, настороженно-озадаченной моим неожиданным появлением, как-то не очень хотелось), а заодно попросить его заглянуть под капот. Надо же было понять, что за проблема с мотором, а то ведь и до Москвы не доберешься.

Больше часа ходил по деревне, выспрашивая у всех подряд, где тут дом колхозного механика. Нашел с трудом, поскольку мои ориентиры сильно устарели - этот человек уже давно не имел никакого отношения к колхозному автопарку. Местные отчего-то говорили о нем с почтительным полупрезрением, и только один неухоженного вида мужик позволил себе определенно язвительное замечание насчет того, что тот-де объелся генеральских булочек, так что пузо вот-вот треснет. Его смысл я понял только после того, как разговорчивая старушка, повстречавшаяся возле почты, рассказала, что дедов знакомец уже лет пять, как работает в столице, в гараже Министерства обороны и возит жену какого-то важного начальника. Так что теперь хоть еще и не городской, но уже далеко не ровня всей колхозной шатии-братии.

Разумеется, он меня не узнал, да и не мог узнать, поскольку мы виделись лишь однажды, да и то мельком, в сельпо у станции, куда с дедом зашли за конфетами к чаю, а он с мужиками стоял в очереди за пивом. Дело было спустя несколько дней после свадьбы, но новобрачный, судя по всему, все еще продолжал шумно праздновать и был изрядно навеселе. В общем, Механик, который уже не был механиком, меня не узнал. Но и деда он вспомнил не сразу, а вспомнив, перепутал имя:

• Как же, как же! Дмитрий Палыч! Золотой был человек!

• Петр Дмитриевич, - он с нескрываемым удивлением посмотрел на меня: что? – Моего деда завали Петр Дмитриевич.

• Ну да! Я и говорю - Петр Дмитриевич.

Меня буквально силой усадили за стол и заставили перекусить, чем Бог послал. Механик достал из холодильника початую бутылку «Старки» и мы под соленый огурчик (правда, как-то наспех и с дежурно-бесстрастными словами: ну! пусть земля ему будет пухом…) помянули моего деда. А потом, пока хозяйка убирала и мыла посуду, я был удостоен осмотра дома. Признаться, мне показалось странным, что хозяин так ни словом и не обмолвился о том, кто изначально надоумил его - и даже помог деньгами! - выстроить такие хоромы, которыми сегодня он так гордится. Но еще страннее было то, что в доме не оказалось дедова свадебного подношения, этой, как тот полагал, «памяти на всю жизнь». Конечно, я мог поинтересоваться судьбой картины, но было как-то неловко. Вроде напоминаю о ценном подарке и напрашиваюсь на благодарность.

После обеда Механик осмотрел, ощупал, послушал мою машину, понимающе цокнул языком, и мы отправились к нему в гараж за инструментом и каким-то регулировочным болтом для карбюратора. Там я ее и увидел - на земле, прислоненная к стопке изношенных автопокрышек, стояла дедова картина, изрядно подпорченная сыростью!

• И откуда такая красота?

• Черт ее знает! Подарил кто-то.

• А что ж она здесь-то, а не в доме?

• Да баба моя велела сюда снести. Говорит, чтоб духу ее в доме не было. Мол, не приведи Господь, свалится на кого-нибудь из детишек, - Механик вздохнул и огорченно покачал головой. - И ведь верно. Такая дурында запросто пришибить может.

• Слушай, отдай ее мне.

• Скажешь тоже, - отдай! Она, брат, денег стоит. Ее настоящий художник кистями и красками малевал.

• Тогда продай.

• А сколько за нее дашь?

Не помню, что за сумма была названа, но он сразу же согласился. И даже собственноручно дотащил покупку до моего драндулета. А я подумал: уж коль он так расчетлив, то, вероятно, и за починку машины попросит денег. И когда мы уже прощались, достал из кармана бумажник. Но Механик искренне возмутился: «Да ты что, ей Богу!»

Дед полагал, что его определение Жадности как мотивированной Глупости универсально. Но после общения с Механиком я усомнился в ее безукоризненности – оба порока в нем ну никак не совмещались! В чем-то был глуп, но не жаден, а в чем-то жаден, но вовсе не глуп. И решительно никакой мотивации! Все просто как утренний крик деревенского петуха. За стол меня усадил лишь потому, что иначе хозяйка не дозволила бы ему утешиться «Старкой». А коль разделил со мной хлеб-соль, стало быть, я для него уже гость, а с гостя на Руси за помощь денег отродясь не брали. В этом и состоял незатейливый секрет бесплатного ремонта моей машины. Что же касается картины, то он ее продал, а не отдал, лишь в силу врожденной крестьянской рачительности – хоть что-то да выручить за бесполезную в хозяйстве вещь! Единственно, в чем чувствовалась какая-то мотивация – что не захотел вспомнить про то, как его выручил мой старик. Именно не захотел! Но такова уж природа деревенского человека – о своих кредиторах помнит всю жизнь, но вспоминает о них неохотно и без особого удовольствия. И причины тому две – почти за каждым числится что-то невозвращенное и почти каждый живет в малоприятном ожидании встречной просьбы дать в долг. Я был уверен, что Механик не вспомнил о дедовой ссуде по одной из упомянутых двух причин.

Эти сумбурные мысли одолевали меня всю дорогу, покуда ехал в Москву. Ехал медленно, но на сей раз без непредвиденных остановок. И мысленно благодарил немотивированно-бескорыстного Механика за его умение прикрутить к карбюратору нужный регулировочный болт. <…>

# Рожденный нелюбовью

<…>

Кажется, с той поры прошла целая вечность. Никого из них уже нет со мной – ни бабушки, ни деда, ни отца. Последней ушла мать. Когда я получил известие, что она очень плоха и мне следует поторопиться, был от нее за тысячу верст. И наверно не успел бы, если б не выручили старые боевые друзья, добившиеся успеха в серьезном бизнесе. Они наняли для меня частный самолет, и я с двумя посадками добрался до Москвы менее чем за полутора суток.

На краю кровати сидела седая как лунь высохшая старушка с жалобными глазами и впалым ртом. Уже никого не узнавала и почему-то думала, что она школьница, которой нужно приготовить домашнее задание. Время от времени впадала в беспокойство и спрашивала саму себя: «Где же мой портфель? Вы не видели мой портфель?» Когда я вошел в комнату и сел в кресло напротив, мать прищурилась и, подавшись ко мне всем корпусом, принялась внимательно всматриваться в мое лицо. Я подумал: не признает. И вдруг она узнала меня - улыбнулась, прослезилась и радостно запричитала:

• Сашенька, миленький мой, как хорошо, что ты приехал ко мне, я так тебя ждала, солнышко ты мое!

Мать узнала меня, так и не узнав. В свой последний час она увидела во мне мальчика Сашу из соседнего «вольного» поселка, с которым, на свою беду, познакомилась в то окаянное время, когда жизнь человеческая ценилась не дороже шишки в сосновом лесу. Увидела того, кого любила всегда, и любила так, как никого больше в своей жизни.

Она умерла под утро. До последней секунды держала меня за руку и беззвучно шевелила спекшимися губами. Но я слышал, что она говорит, и от ее слов сердце разрывала жалость: «Сашенька, солнышко ты мое, я так тебя ждала, всю жизнь тебя ждала!»

На следующий день я разыскал некогда «вольный», а теперь уже респектабельный дачный поселок вблизи курортного Сухомлиново, и договорился с тамошним батюшкой о том, чтобы захоронить мать на старом деревенском кладбище возле церкви. Почувствовав во мне состоятельного клиента, святой отец заломил отнюдь не божескую цену, долго и без смирения торговался, но, в конце концов, пошел на компромисс: за ним – погребение с отпеванием, за мной – денежный гонорар плюс поминки у него в трапезной.

На похоронах нас было пятеро – я с батюшкой, водитель катафалка, да двое мужиков-могильщиков. Поп скороговоркой пробормотал положенную молитву, помахал у гроба дымящимся кадилом, осенил мать крестом, и мужики в считанные секунды забросали могилу землей, соорудив над ней бугорок с воткнутым деревянным крестом и прибитой к нему табличкой: «Анна». Табличка была тоже деревянная, потому что, как мне сказали в столярной мастерской, металлическая провесит не более двух-трех дней, а после ее непременно сдерут и сдадут в утиль. Время хоть и изменилось, но, видимо, так и осталось окаянным, и души людские ему подстать.

• Ну что, сын мой, помянем новопреставленную рабу Божью Анну?

Я достал из машины две объемистые сумки с вином и закусками, водитель услужливо подхватил их и отнес в трапезную. Видимо, технология поминовения здесь была отработана до автоматизма – через пять минут мы уже сидели за накрытым столом. Батюшка в очередной раз пролепетал какую-то молитву и мы, не чокаясь, опрокинули по полстакана водки. Могильщики оказались на удивление деликатными людьми – поблагодарили за угощение и, отказавшись махнуть еще по одной, откланялись. У них на этот день было еще два заказа на другом кладбище, и напиваться с нами никак не входило в их планы.

Как только мы остались вдвоем, батюшка перешел на мирской стиль общения:

• А что ж это у вас, мил человек, на табличке-то ни фамилии, ни дат, одно только имя? Признаюсь, видеть такое странно.

• Фамилия у нее по мужу, которого она никогда не любила. Отчества своего настоящего не знала. А между рождением и смертью жизни нормальной не видела. Вот и получается, что кроме имени, не напишешь ничего, что радовало бы покойницу.

Священник посмотрел на меня с подозрением: уж не ударил ли мужику хмель в голову?

• А вы, батюшка, давно в этих краях?

• Служу пятый год, а так – коренной и потомственный житель сиих мест.

• Значит, и поднадзорное Сухомлиново помните?

• Да что вы, голуба душа! Это меня борода да живот так старят, а на самом деле мы с вами, думаю, почти ровесники. Мне года два-три было, когда оттуда чекисты съехали. А вот родители мои помнили и часто о нем рассказывали, - священник вдруг рассмеялся. - У отца, говорят, среди поднадзорных такая зазноба была!

• А отец-то жив?

• Старенький совсем, еле ноги волочит, но жив покуда, слава Богу. А вот мать мою, Царствие ей Небесное, лет пять, как схоронили. Они с отцом, бывало, как поцапаются, так она на него с попреками из-за той зазнобы: ты, мол, ко мне прибился, потому, что тебя твоя ведьма, уголовница бесстыжая бросила!

• А не знаете, как ее звали?

• Кого?

• Уголовницу бесстыжую.

• Да, как и матушку вашу - Анной.

Не знаю, как в тот момент выглядело мое лицо – удивленным, растерянным или испуганным. Кажется, на какую-то долю секунды я просто потерял сознание – ничего не видел, ничего не слышал, ничего не мог сказать. Какая-то темнота вокруг и стук крови, пульсирующей в висках.

• Скажите, ваше отчество в миру - Александрович?

Ничего не помню, что было после. Только когда пришел в себя, увидел бледное лицо и дрожащую руку священника, льющую водку мимо стакана.

• Вы хотели бы его увидеть?

Я покачал головой:

• Но хотел бы знать, не назовет ли он перед смертью ее имя. Вы не откажитесь сообщить мне это, когда все случится? Только это, и ничего больше.

• Обещаю.

Мы выпили не чокнувшись. Будто за покойника. Потом еще, и тоже не чокаясь. Потом пришел водитель катафалка и сказал, что больше не может ждать. Священник махнул рукой: «Ступай с Богом!», достал из крашенного ржавым суриком деревянного шкафчика покрытую пылью бутылку, и мы распили ее так быстро, будто опаздывали на поезд. А потом еще одну. Так мы пили, чуть ли не до утра. Пили, по сути дела, молча, обходясь ничего не значащими фразами. Наверное, потому что любой разговор сближает, а нам не хотелось сближаться. Да и что могли мы рассказать друг другу, что для себя прояснить? Как несчастливы были родные, но чужие нам люди, сломленные окаянным временем, которое ни для них, ни для нас никогда не окончится? И как мы мучились и страдали из-за этого? Так ведь с этим чувством мы оба прожили целую жизнь. Зачем впитывать в себя чужую душевную боль, если каждому с лихвой хватило собственной?

С рассветом я отправился на станцию. Батюшка порывался меня проводить хотя бы до полдороги, но я отказался. Шел по глинистой тропинке, раскисшей от ночного дождя, и думал о своем собутыльнике. Что нас теперь связывает? Все, и ничего. Я – тот, кого Анна не желала, и кто появился на свет вопреки ее сердцу. Он – тот, о котором она мечтала всю свою жизнь, но который несправедливо и незаслуженно достался не ей. И что мы с ним есть? Две грани одного и того же окаянства…