Тень Аллилуевой и Кольцо всевластия

Странная задача стояла перед Бараком Обамой и Миттом Ромни во время предвыборных съездов демократов и республиканцев: перещеголять своих жен. Мишель Обама и Энн Ромни выступали в начале съездов, сами кандидаты в президенты — в конце, но речи обеих супруг запомнились едва ли не больше выступлений их мужей. Возможно, потому, что президент Обама и его оппонент говорили о политике, а их жены — больше о человеческом, хоть и по-разному: о семьях, воспитании детей и даже о любви. Конечно, американская политика, особенно в предвыборный период, — большое шоу, и принимать всё сказанное там за чистую монету не стоит. Но это шоу — отражение политической культуры, а в США она непременно включает в себя семью. Как показатель человеческой состоятельности политика, как, говоря упрощенно, символ того, что его кто-то любит — а значит, может полюбить и избиратель.

Впрочем, не только в США. В Европе семейная тема представлена в политике скромнее, но тем не менее супруги и партнеры политических лидеров не являются фигурами неизвестными широкой публике. Некоторые держатся подчеркнуто в тени — многие ли назовут имя мужа Ангелы Меркель? (Напомним: Иоахим Зауэр, профессор квантовой химии, не любящий публичности и прозванный журналистами «Призраком оперы» — за любовь к музыке Вагнера, на концертах которой канцлер Германии все-таки появляется в сопровождении супруга.) Другие куда более активны, в том числе политически: обе спутницы президента Франции Франсуа Олланда — бывшая, Сеголен Руаяль, и нынешняя, Валери Трирвайлер, — не последние фигуры в рядах французских социалистов.

Модели взаимоотношений политиков и их партнеров могут быть разными, но само наличие семейного начала и личной жизни в образе политика делает его ближе к «простому человеку». Это важно в эпоху, когда политики перестали быть образцом для подражания, став типом guy/girl nextdoor («парня/девушки по соседству»), «продаваемым» избирателям. Впрочем, в этом отношении глубоко консервативные общества напоминают нынешние либеральные. В старой России рядом с царем всегда была царица, не только «по протоколу», но и со своей сферой деятельности — в основном благотворительностью. Так, «ведомство императрицы Марии» было основано женой Павла I, заботилось о больных и сиротах и состояло под покровительством супруг четырех российских императоров. Даже главный могильщик той России не прервал традицию — рядом с ним была Надежда Крупская, партийный деятель в «женской» сфере педагогики.

И только с воцарением Сталина ситуация изменилась. Загадочная смерть Надежды Аллилуевой оставила советскую империю без первой леди. С тех пор возникла печальная традиция несуществующих или «невидимых» кремлевских жен, хотя Алексей Косыгин даже выводил в политический свет свою дочь. (У кого-то, как у Михаила Калинина и Вячеслава Молотова, жены сидели.) Ярким исключением была Раиса Горбачева — но, как все помнят, восторга в обществе с архаичной политической культурой публичная роль жены генсека не вызывала. Наина Ельцина нашла средний путь: не была «невидимкой», но находилась не рядом, а как бы позади своего мужа и на политическую роль, в отличие от собственной младшей дочери, не претендовала.

При Владимире Путине первая леди как бы есть, а как бы и нет. Здесь дело в приверженности авторитарной политической культуре, при которой власть — не рабочий инструмент, вручаемый на определенное время вместе с государственной должностью и ограниченный законом, а, как выражается один известный публицист, «чудо и тайна». Или, как говаривал обладатель толкиеновского Кольца всевластия, — «моя прелесть». Власть в этом случае — предмет обладания и вожделения, а пребывание у власти — своего рода роман, порой весьма бурный. К чему здесь жены, дети и иные близкие?

Если у демократического политика всё должно быть «как у людей», чтобы приобретать их доверие, то у авторитарного — ровно наоборот. Он отдален от людей и стоит на своей вершине в одиночестве — вернее, в обществе «его прелести». Ранний Путин воспринимался как «свой» — как и ранний Ельцин, которому поначалу прощали даже пьянство («А кто у нас не пьет-то? Разве сволочь какая!»). Путин и хотел до поры до времени быть «своим», и его грубоватые шуточки были одним из способов создания такого образа. Но обладание «прелестью» не проходит бесследно, и Путин поздний, нынешний, — из другого теста. Он сознательно строит свой образ на вещах и поступках «не как у людей»: кто еще в России находит амфоры на дне озера и указует путь стае журавлей?

Путин стал воплощением одиночества власти. Из всех жанров политического театра ему ближе всех театр одного актера. Именно поэтому ему не нужны другие артисты, будь то его близкие, незадачливый младший партнер по «тандему» или кто угодно еще — все равно после смерти Махатмы Ганди, как известно, поговорить не с кем. И это было бы личной проблемой Владимира Путина, если бы не продлевало существование в России политической культуры, при которой власть не хочет и не может очеловечиться.