Об авторе

Борис Михайлович ПАРАМОНОВ — культуролог, эссеист, автор книг «Конец стиля», «Портрет еврея», «След. Философия. История. Современность», «Портреты русских европейцев» и других, редактор и ведущий программы «Русские вопросы» на «Радио Свобода» в Нью-Йорке.

Всё это в абстрактно-теоретическом отношении верно. Вопрос в другом: правомерны ли те пути, которые предлагает автор для преодоления застарелых российских неурядиц и бед? И второе: так ли уж точно отвечает эта схема нынешней российской реальности?

Автор предлагает обширную программу работы по трансформации русского сознания. Марксизм давно отброшен, и всем теперь ясно, что сознание определяет бытие, а не наоборот. И русское сознание нужно переориентировать в сторону нынешних цивилизационных ценностей, внедрить в него необходимые приоритеты — уважение к собственности, приверженность к демократии, терпимость, расширение культурного кругозора, вплоть до обязательного усвоения английского языка, этого современного линго-франка. Опять же — возражать против этого не приходится. Возражение, чтобы не сказать отторжение, вызывают методы, предлагаемые автором для решения всех этих задач.

Фокусируя в одну точку эти методы и наведя на них увеличивающую линзу, мы видим, что главный метод, королевский, так сказать, путь к решению насущных задач России — это разрушение семьи («прерывание экзистенциальной преемственности») и выхолащивание сознания в сторону его тотальной рационализации.

Ребенок рождается в семье и в ней получает первые и самые фундаментальные жизненные ориентации. Младшие воспитываются старшими. Но «старшие» в сегодняшней России — это люди, сформированные десятилетиями советской жизни, воспроизводившей самые дремучие образцы жизни российской. Ребенка в такой семье хорошему не научат — так можно резюмировать убеждение автора. Ребенка в идеале нужно вырвать из семьи и воспитывать в закрытых учебных заведениях. Воспитывать на явно староанглийский манер, приучая к публичным дискуссиям, уважению к оппонентам, способности к компромиссу. Автор не только вызывает тень английских Итонов и Харроу, но вспоминает также иезуитов, воспитавших немало неотесанных славян и даже окультуривших целую страну — Польшу. И даже русский пример приводит — Лицей, в котором вырос не только Пушкин, но и целая плеяда выдающихся государственных деятелей.

По всем этим пунктам найдутся возражения, начиная хоть с иезуитов, невольно наводящих память на Парагвай, в котором они создали образцовую модель тоталитаризма. Что касается Лицея, из лицеистов один Горчаков — крупная государственная фигура, не Модиньку же Корфа числить в таком ранге. А Пушкину для стихов Лицей вообще не был нужен, стихи — от Бога.

И вот тут поговорим о «стихах». Согласно логике автора, «стихи» не нужны — не нужна ни русская литературная классика, ни тем более народные сказки, не только не ориентирующие в современном мире, но способные вообще искривить требуемую цивилизирующую ментальность. Привлекаемые автором примеры просто комичны. Буратино, продавший букварь, чтобы купить билеты в цирк, — не обаятельный шпаненок, как в тексте сказки, а расчетливый «мелкий», то есть малолетний, буржуа, понимающий, что за удовольствия нужно платить (курсив автора). Но если при этом Буратино не понимает, что грамота тоже нужна, — то какой же это пример для подрастающего поколения русских пай-мальчиков?

Впрочем, автор считает, что сказки бывают и полезными — но при этом непременно из западноевропейской жизни, вроде Карлсона на крыше или Мэри Поппинс. Автор, должно быть, не слышал, что все сказки структурно тождественны, морфология сказки едина для всех времен и народов.

Повторяю: чтение соответствующих рассуждений автора способно вызвать комические ассоциации. Вспоминается, к примеру, Салтыков-Щедрин с его двумя мальчиками — немецким, «мальчиком в штанах», и русским, «мальчиком без штанов». И.Г. Яковенко, естественно, за то, чтобы мальчиков одеть в штанишки. По-другому (цитирую): «Нравоучительные сказки про святость собственности надо рассказывать в детском саду и учить этому в школе с младших классов». Такие сказки, подозреваю, сильно будут похожи на те пародии, которые сочинял Пушкин, высмеивая басни Дмитриева.

Всё, что пишет по этому поводу автор, приводит на память советскую педологию 20-х годов, в частности, ополчавшуюся как раз на сказки, на «чуковщину». В ребенке нужно вырабатывать рациональное сознание, сказки отвлекают его от реального мира. Каким же суженным представал в этой трактовке реальный мир, далеко не ограниченный рацио. Спрашиваешь себя: а хочется ли жить в той цивилизационной ментальности, которую предлагает Яковенко? Если русская литературная классика не нужна для ориентации в современном мире, то, перефразируя известную апофегму, можно сказать: лучше остаться с русской литературой, чем с современностью.

Я вспомнил педологию, но можно вспомнить и другое, другие раннесоветские ассоциации возникают: Троцкий — идеолог и политик, абсолютно убежденный в возможности и необходимости силовой перестройки мира насильственными методами. Собственно, об этом и была сама большевицкая революция, но Троцкий (даже не Ленин) был самым артикулированным ее идеологом. Троцкий — стопроцентный рационалист, задачи революции он видел в такой последовательности: политическая революция ликвидировала царизм, экономическая — освободила от власти буржуазии, а теперь нужно освободить человека от самого упорного и тайного его врага, гнездящегося в самом страшном подполье, — от власти над ним инстинктов, бессознательных стихий. Кроме нового политического и социально-экономического строя требуется новый человек. И ведь тут был не один Троцкий. Задачу создания нового человека из «старого материала» провозглашал и симпатяга Бухарин, а для этого, добавлял он, кое-кого можно и немножко расстрелять.

Упаси Бог, я не отождествляю корректного ученого И.Г. Яковенко с теоретиками и практиками советского террора. Другие нынче времена. Но он демонстрирует тот же склад сознания, что был присущ этим и многим другим известным в истории революционерам. Общий знаменатель здесь — нерассуждающий рационализм. Но это же противоречие в определении. Рационализм по определению должен «рассуждать». Так по определению, но далеко не всегда в реальности. В реальности были Троцкий и Робеспьер, возводивший культ Богини Разума. Вообще известно, что наиболее продвинутый рационализм отличается как раз тем, что видит ограниченность разума. Это хорошо объяснил еще Кант. Философу Яковенко следовало бы помнить об этом.

Рацио — грубый инструмент, грабли, широко захватывающие, но не всё забирающие, оставляющие массу огрехов. И на эти грабли до сих пор продолжают наступать бездумные (опять противоречие!) рационалисты.

В тексте И.Г. Яковенко есть одна стилистическая особенность: он не замечает, как самый его язык приобретает своеобразную лексическую окраску, напоминающую именно о терроре: «уничтожение» носителей старого типа сознания, «репрессирование» устаревших ментальных установок, «революционная и насильственная» смена традиционных стереотипов. Новые ценности будут закрепляться «намертво». И в самом конце текста, что дает особенную эмфазу, такие две фразы: «Самая жесткая борьба приверженцев старого и нового в данном случае — самый короткий и наиболее надежный путь инверсии, закрепляющей новую установку. Следование изживаемым ценностям должно быть связано со смертельной опасностью».

Я понимаю, что автор не зовет к террору и не хочет его. Но тут как в стихах: слова, язык говорят больше, чем хочет или предполагает поэт. Стихи, язык всегда больше поэта, он не ведущий, а ведомый. Яковенко — отнюдь не поэт, но он попал в ту же ситуацию: им овладел и увлек в неподобающую сторону его язык, его рациональный, как теперь модно говорить, «дискурс». Разум, логика фундаментально насильственны, это знали и Шестов, и Ханна Арендт. Но если для поэта следование языку, влечение словесным потоком означает удачу, то у нашего автора неожиданно реализовалась пословица: язык мой — враг мой.

Теперь второй пункт: такова ли нынешняя российская действительность, чтобы звать к столь жесткой ее переделке? В самой статье масса примеров, опровергающих автора именно в этом отношении. Он не раз говорит, что с неизбежностью происходит смена поколений, что русские в нормальных цивилизационных условиях ничуть не отличаются от самых продвинутых западных людей, и многое в таком духе, вплоть до того, что вспоминает некую показательную старушонку, бойко говорившую по мобильнику. Спрашивается: положившись на всеисцеляющее время, надо ли звать к радикальной ломке сознания? России и русским мешают не архетипические ментальные структуры, а нечто гораздо более временное по своей сути: существующий порядок. Но такие порядки по самой своей природе подвержены переменам, и, как это происходит, хорошо знает любой русский, помнящий на двадцать лет назад. Не смена ментальных архетипов нужна, а свободные СМИ и честные выборы. О чем и говорят нынешние сердитые молодые люди, без посторонней помощи сменившие ментальную установку.