Тот человек, который был прав, это был Протопопов (Федорыч). А место, где он родился и жил, и до сих пор живет, и Руфина ставит ему капельницы, это Верхняя Мгла. Ничего себе название. Ее даже хотели переименовать. Но не придумали во что. И так и оставили.

В Верхней Мгле нет ничего.

Неизвестно, как попадают жители в Верхнюю Мглу, если, допустим, проводят отпуск на юге. Как они возвращаются обратно. Неизвестно. Потому что никто из них не проводит отпуск на юге. Все там находятся круглый год, привыкнув к тому, что летом день, а зимой ночь. И вообще ко всему.

Если вы попадаете в Мглу с моря, то надо ловить момент прилива. Мгла стоит километрах в девяти от устья речки с таким же названием. И вот вода в реке посредством прилива течет в обратную сторону. Вы тоже участвуете в этом эксперименте. Поднимаясь, как на каком-то, извиняюсь, траволаторе в каком-нибудь шопинг-моле. Магазина в Мгле нет. Раз в какое-то время с приливом приходит моторка из Неси, это и есть магазин. Я пришел как раз в день, когда ушла моторка. То есть связи с окружающим миром не ожидалось еще сколько-то недель. Вытянул лодку на берег и сам вылез. Вымазался в «няше». (Это берег, который обнажается с отливом.)

Федорович как раз топил баню. Давно замечено: если вы пришли к кому следует, то всегда вовремя. Не то чтобы Федорович ждал, что кто-то приплывет к нему сегодня. Просто совпало.

С чем пришел я к нему? С объяснениями, которые он недопонял и недослушал. И с банкой сгущенки (чтоб не с пустыми руками). Но всё это было необязательно. Федорович привечал всех. Особенно зимой, когда у него под окнами появлялся «зимник». И все, кто ездил по зимнику на «Буранах», вездеходах и изредка оленях, знали, что в Мгле живет Федорович.

И он показал мне, где сесть, где лечь (на полу), что есть. Федорович сам пек хлеб. Когда пекарню закрыли, то хлебную форму разрезали на всех, кто остался в деревне. У Федоровича была «трешка» и «двойка». А сухари были привозные. И рыба для супа плоховато, но ловилась. И так прошел не то день, не то полтора, не то полнедели. Пройденные километры спутались в голове. И брезжила мысль, что их надо будет распутывать и делать из них заметки. «Федорович, а там нет еще чая?» — «Сейчас поставлю». И ставил самовар. У него в печке было отверстие, чтобы подключать туда самовар. Вода была из колодца из еловых досок. И когда зачерпывал системой «журавль», то ведро сбивало со стен кусочки гнили, всё это летело вниз. Вода же была вкусная.

Сам по себе Федорович был примечателен. Он с виду напоминал спившегося льва (не светского, а настоящего). И весь состоял из каких-то «нескладов». Нельзя сказать, что он был прост. Он был вызывающе прост. За свою жизнь он бывал разве что в Архангельске. Где выучился на сварщика. И больше нигде не бывал. А только ловил навагу с карбаса в рыбном колхозе. Пока тот еще был. А когда закрыли колхоз, то просто стал Федоровичем (которого знает весь зимник). Вероятно, ему капала какая-то пенсия. Денег за ночлег он ни с кого не брал. Просто, когда было надо, он просил у тех, кто ночевал в тот момент. И, конечно, ему оставляли денег. Как вы понимаете, ему была напрочь чужда протестантская мораль. Открыть кемпинг или что-то в этом роде. Это было так. И странно было бы, если то было иначе. Кормить людей, которые пришли, — это ведь совсем другое, чем продавать им еду за деньги. Нельзя же продать такое счастье. Обо всем этом Федорович сказал весомо, как он иногда говорил: «Люди с дороги, как не помочь». Я объяснил ему правила игры в морской бой. И развеял одно его заблуждение («Ходорковский — это который сп…л все деньги и уе…ал в Англию»). Федорович рассказал две истории про Мглу, скорее краеведческие. Как бабка Тарасиха приперла из Неси мешок муки (70 кг). И как спорили Назарыч с Всеволодом. И один приподнял угол бани. И подложил туда шапку (другого). И сказал: «Доставай!» И так прекратил спор.

К Федорычу приходила Руфина-фельдшер. Ставила ему капельницу. Потом они пили чай. Руфина была похожа на сову из Винни-Пуха. Ей случалось пришивать верхнюю губу, срезанную ветровым стеклом «Бурана». Или принимать роды в тундре. (Как говорят местные — «на болоте».) А Федорыч говорил на это: «Вишь, как получалось. Раньше люди везде рожались — пох…й».

Прошло еще четыре-пять самоваров времени. И стало понятно. Что пора собирать вещи (два тюка — байдарки, палатка, тент, кофр, столик, прочее) на тележку. И тащиться в Несь по тундре. Федорыч вызвался проводить и показать тропку. Которая через двадцать кэмэ должна привести в поселок Несь.

Федорович помог привязать вещи. И шел рядом. В ста метрах за поселком сел и закурил. А я, толкая тачку, двигался со скоростью 2 км в час. Приблизительно. Я ободрял себя подсчетами. Несложно было подсчитать. Что через десять часов такого движения я достигну поселка Несь. Где есть телефон, интернет и бывают баржи до Мезени, откуда есть машины на Архангельск, откуда есть машины на Москву. Всё (в голове) складывалось. Тропка была узкой. Одно колесо ехало по тропке, а другое рядом с тропкой. Федорыч тогда сказал: «Так ты завязнешь. Разгружай тачку. Сделаешь три ходки». И я посмотрел на него взглядом, каким смотрят люди, когда им говорят, что вместо 20 км надо пройти 100. Недоверчивым взглядом посмотрел на него. И принялся спорить. Нельзя было просто уйти, поссорившись. В рюкзаке лежали сухари. И хлеб, который он испек. Специально мне в дорогу. А вещи на тачке были привязаны на самоедский (простой и красивый) узел. Нельзя было его обидеть после этого. «Федорыч, оставь, я дойду», — сказал. «Разгружай, тебе говорят!» Там было мало аргументов. Не мог же я сказать, что думал. Что «местные» вечно «не догоняют». Что не надо их слушать. Иначе засомневаешься и станешь, как они, сидеть на одном месте. Этого было нельзя говорить. Федорыч меня цепко держал, практически за рукав. Убежать от него с тяжелой тачкой было никак нельзя. Оставалось его переспорить. «Вот французу ты же не указывал, что ему делать» (это единственный был мой довод, кроме «Федорыч, пусти, я пойду»). И Федорыч парировал легко: «У француза-то была волокуша». Плохо было то, что я все-таки начал сомневаться. Тундра, как ей и положено, расстилалась во все стороны. И завязнуть в ней, и устать, и упасть, и увидеть (крупным планом), как муравей ползет по листу, а потом только бездонное небо увидеть — всего этого не хотелось совсем. (Хотелось через десять часов быть в Неси-поселке.) Тогда я все-таки решил взять и пойти. И потянул тачку чуть сильнее, чем было бы «вежливо».

И на это Федорыч сказал: «Я сейчас разозлюсь и пойду домой. А ты там нае…шься до хохота».

И понял я, что Федорыч прав. И те несколько книг, что читал я, а он не читал, говорили за то, что Федорыч прав. Я присел на край тележки и сказал: «Минуту дай подумать». — «Х… ли там минута, разгружай!» — дожимал меня Федорыч. «Ну ты же вот курил, — сказал я. — А я не курю. Но пусть это будет минута, как будто я курю». И просидел так какое-то время. Обратимся к этим словам (пока я сижу и не курю и готовлюсь уже сдаться). Первое слово, конечно, «нехорошее». Поэтому в газете оно напечатано с многоточием. Но там оно было необходимо. Попробуем заменить его на «устанешь до хохота», «утомишься». Менять это слово нельзя. Оно имеет заклинательный смысл, это точно. Но вот второе слово, оно главнее и удивительнее. Откуда ж он понял, что именно «до хохота»? Наверное, он это всегда знал. И дал мне понять. Что я утрачу силы и (одновременно с этим) пойму никчемность всех моих расчетов. И тогда останется только смеяться. Что тоже выход. (У Бахтина об этом увлекательно.)

«Ладно, — говорю. — Разгружаем».

«Вот хорошо, — Федорыч просиял. — А я пока самовар поставлю».

«С вареньем можжевеловым?» — чуть не спросил я. Но, конечно, не сказал. И не подумал. Это уже потом приходят все эти… ассоциации. А тогда просто взял палатку, кофр и «шкуру». И пошел по тропе.

Тут то елочки, то тундра. В тундре мелькают ягоды. Если я на старости лет стану составлять текст экскурсий для детских садиков по тундре, то я напишу:

«Дети, тут подо мхом живет маленький эльфийский народец. Вместо того чтобы тушить свет и съ… спрятываться, как это принято у лесных эльфов, вы же, дети, читали «Хоббита», чтобы к завтраму же, проверю; итак, вместо всего этого тундряные эльфы выкатывают вам под ноги эти разноцветные, чтобы веселее, ягоды. Морошка, брусника. Я их путаю. Вы, главное, ешьте. Не отказывайтесь от угощения.

Такие здесь славные эльфы. Только не надо давить их вездеходами. И тогда всё будет хорошо».