Я - Мирский Георгий Ильич, доктор исторических наук, печатался и в «Новой газете», и выступал у Дм. Быкова в программе «Картина маслом». Большая часть моей долгой жизни прошла при Советской власти, и мне есть что сказать.

Высоко ценю и уважаю Быкова, но мне ближе позиция Эпштейна, и вот почему.

Быков, мне кажется, смешивает две разные вещи: энтузиазм, веру людей, что связано и с огромными масштабами свершений советской эпохи, и объективную суть событий, включая как замыслы творцов этих свершений, так и их результаты. Получается, действительно, гигантский масштаб событий, героизм, доходящий до фанатизма - но это ведь черта всех тоталитарных режимов. Просмотрите кинохронику гитлеровской Германии - какие вдохновенные молодые лица, какая любовь к фюреру, какая преданность «великой идее», какой энтузиазм! А стойкость в бою, самоотверженность - уже без малейшей надежды подростки в Берлине подбивали советские танки. Или вспомните китайские кадры времен «культурной революции», миллионы хунвэйбинов с красными книжками Председателя Мао – какой масштаб!

Согласен, если говорить об идеологиях – нельзя, но в полемике Быкова и Эпштейна речь не об этом.

При всем различии содержания и масштабов идеологических основ сталинизма и гитлеризма общим было одно: абсолютный приоритет власти над личностью, причем власть маскировалась под «трудовой народ» или « нацию» (один из гитлеровских лозунгов гласил: «Ты – ничто, твой народ – все!», по сути то же проповедовалось и у нас). Формирование определенного типа человека, отвергающего такие понятия, как свобода мысли и слова, права личности, демократия, плюрализм мнений и пр., как нечто присущее буржуазным слабакам, слюнявым интеллигентам и либералам. Человека, верящего в единую истину, изрекаемую великим вождем и ставшую кредо единой партии. Иными словами, формирование человека тоталитарного. Цвет знамени тут вторичен, Гитлер однажды сказал: «Из социал-демократа никогда не получится хороший нацист, а из коммуниста - получится».

Я не отношусь к тем, кто считает, что в советские времена было только абсолютное зло и все люди были забитыми рабами. Помню и горящие энтузиазмом глаза юных добровольцев, отправлявшихся на великие стройки или на фронт, и искренний патриотизм и самоотверженность, и многое другое. Готов признать, что в межчеловеческих отношениях люди тогда были добрее, чем сейчас. Действительно, было ощущение принадлежности к чему-то общему, единому, к великому коллективу, как бы к одной огромной семье, и понятие « мы» имело несравненно большее значение, чем теперь. А в целом сталинская система держалась на трех китах: энтузиазм одних (преимущественно городской молодежи и «закаленных» партийных кадров), страх других и пассивность третьих (последних было большинство). Пора отбросить миф о всенародной любви к Сталину. В разгар войны, когда мне было 16 лет и я работал обходчиком тепловых сетей, я с ужасом услышал, как в разговоре с группой рабочих сварщик покрыл Сталина матом, и все восприняли это как должное. Это были бывшие крестьяне, чья жизнь была искалечена сталинской коллективизацией – как они могли любить вождя? И за все пять лет, в течение которых я был «рабочим классом», я ни разу не слышал ни от одного рабочего хорошего слова о Советской власти.

Был интернационализм, бесспорно, не было ничего похожего на ту озлобленность по отношению к людям другой национальности, какую мы наблюдаем сейчас. До войны не было ненависти к немцам и японцам, только к фашистам и «самураям». Но вот другое: в отделе академического института, где я был заведующим (это уже 70-е годы), работал старый большевик Акопян, родом из Карабаха, и каждый год, вернувшись из отпуска, он рассказывал мне по секрету, как притесняют армян азербайджанские власти. И антисемитизма было не меньше, а больше, чем теперь, я помню, что говорило большинство людей в начале 1953 года., когда началось «дело врачей». А наряду с коллективизмом и ощущением «одной семьи» - доносы, стукачи. Я всегда знал, что если разговаривают несколько человек, можно быть уверенным, что один из них пошлет на тебя «телегу», если услышит что-либо неподобающее.

И, может быть, хуже всего – невероятная повсеместная ложь.

Власти врали людям всегда и во всем, изо дня в день и из года в год, и все это знали, и так и жили. Как же все это уродовало души людей, к какой деградации общества приводило! Уже только по этой причине не могу согласиться с Дм. Быковым по поводу « масштаба» советской системы. Повседневное двоемыслие, боязнь сказать лишнее слово, обязанность говорить публично всю жизнь то, во что ты ни капельки не веришь, и знаешь, что люди, к которым обращаешься, тоже в это не верят; привычное трусливое приспособление к такой жизни (« а что поделаешь, вот так оно есть, так и будет») – разве все это соответствует представлениям о великом масштабе, грандиозном проекте ? Этот проект вовсе не порождал диссидентов и героических личностей - напротив, он не давал им проявиться. Я даже не имею в виду сталинский период, тогда об этом и речи не могло быть. Но и в послесталинское время я знал много умнейших и порядочнейших людей, загубивших свой талант, ставших ничтожными конформистами; лишь считанные единицы, вроде тех, кого перечисляет Быков, смогли благодаря исключительной силе характера преодолеть всеобщий конформизм и боязнь стать «белыми воронами».

Левую интеллигенцию всегда манило все антибуржуазное, антимещанское, героическое, отвергающее обыденность. Поэтому среди западноевропейских интеллектуалов в 30-х годах прошлого века оказалось немало тех, кого соблазнили «рыцарские мотивы», звучавшие в фашистских призывах, и еще больше тех, кто примкнул к коммунистам. Сартр, разочаровавшись в сталинизме, стал уповать на маоизм. В английской печати в середине 50-х гг. писали, что, несмотря на все неприятные аспекты китайского «большого скачка», маоизм все же остается единственной альтернативой деградирующей западной цивилизации. Это была та же самая, как и у Дм. Быкова, тоска по «масштабу», по великому проекту, порождающему якобы великую энергию, зовущему человека «восстать и идти к светлому будущему». Справедливо презирающий ничтожество и мелкотравчатость современной жизни, писатель попадает в ловушку и в нее же, сам того, конечно, не желая, может увлечь многих своих почитателей.