Среди немецких фотографий встречаются цветные, а среди наших таких практически нет. Но не в технических различиях суть, а в чем-то другом. Немцы, например, на войне больше позировали, чем наши. Есть фотографии позирующих на марше пехотинцев и танкистов вермахта, есть фотографии картинно стоящих генералов. Наши держатся проще. Немцы делали любительские фотографии — на память о военном приключении! — рядом с виселицами и повешенными. У наших таких фотографий нет и не могло быть. Немцы фотографировали расстрелы гражданского населения и евреев, видимо, тоже на память; среди тысяч и тысяч фотографий, сделанных на войне советскими репортерами или фронтовиками, ничего подобного, конечно, не найдешь. Есть немецкие фотографии, причем цветные, на которых молодой блондин в форме вермахта роется в карманах у трупов, которыми плотно покрыта земля. Блондин совершенно спокоен, солнце сияет, небо голубое, и качественная немецкая пленка фиксирует все это. Кадр жуткий, сквозь него как будто сочится с той стороны времени трупный запах. Мародеры были во всех армиях, но такие фотографии делали только немцы.

Первоначальная редакционная идея состояла в том, чтобы поделить этот разворот надвое: половина им, половина нам. И действительно, немцы весьма подробно и с большим удовольствием фотографировали начало войны, ее первые дни и последующее летнее наступление. Я смотрел и смотрел фотографии этих парней с закатанными по локти рукавами, входящих в деревни, смотрел фотографии столбов дыма на горизонте, фотографии запыленных немецких танков в бескрайних полях, фотографии пушек, которые выкатывают на прямую наводку перед Брестской крепостью — целая эпопея, снятая прекрасной цейсовской оптикой, такая эффектная и исполненная суровой романтики войны. Это снималось, очевидно, для того, чтобы, приехав в отпуск, показывать фотографии любимой девушке в чистеньком кафе на каком-нибудь Банхоф-Зюд в каком-нибудь Обершнальцхаузене. Или с мыслью о том, как прекрасно будет показывать эти фотографии румяным пухленьким детям в каком-нибудь спокойном 1943 году, когда Германия победит и до самого Урала будет простираться Третий рейх.

И чем больше я на них смотрел, тем более мерзко мне становилось. На этом фото столбы дыма от горящей деревни выглядят эффектнее, чем на том… тут слишком ужасны трупы, и поэтому уберем это фото… тут танки идут прямо на объектив, и это хорошо… и действительно возникал образ сурового военного приключения для арийской расы и мужественных немецких парней. И это — на страницах русской газеты? И это — в день, когда они напали на нас? В таком якобы объективном историческом подходе есть предательство тех, других, от которых осталось гораздо меньше фотографий. Или вовсе ничего не осталось. Даже могил.

Советских фотографий начала войны действительно гораздо меньше. И это понятно. Некому было красоваться на марше в приподнятом настроении, никому и в голову не пришло бы позировать на фоне горящих деревень. Это ведь наши деревни. И трупы в канавах — это наши убитые. И брошенные танки с висящими из люков обугленными черными телами — это наши танки и наши танкисты. Эта дерущаяся, отступающая, разбегающаяся армия и помыслить не могла, чтобы смачно и со вкусом фотографировать свой разгром и свое поражение.

Есть прекрасные фотографии генерала Гудериана в первые дни войны. Быстрый Хайнц, который дни и ночи проводил в танке, отлично выглядит, отлично улыбается и носит идеально выглаженный и безупречно чистый генеральский мундир. Но попробуйте найти фотографию генерала Хацкилевича, командующего 6-м мехкорпусом, вступившим в бой в районе Белостока. Нет фотографий, и никому и в голову не могло прийти снимать в те раскаленные дни генерала в черном замасленном комбинезоне, который лоб в лоб атаковал своим мехкорпусом наступающих немцев и погиб. Можно составить фотоальбом из фотографий всех этих Готов, фон Боков, Рундштедтов, но попробуйте найти хорошую фотографию командующего Западным фронтом генерала Павлова, у которого весь фронт развалился под ударами вермахта в первую же неделю войны и который был расстрелян через месяц после ее начала… Нет фотографий.

Фашизм — это не мужественные парни с автоматами в руках. Не генералы в мундирах, которые сделали бы честь любому дому моды. На странице разворота, которая по первоначальному редакционному замыслу предназначалась для фотографий с той стороны, могли бы стоять по праву только фотографии печей и костей, скелетов и черепов, трупов и трупиков. Никакой отдельной от трупов эстетики у фашизма нет, вся эстетика фашизма состоит в виселице, на которой качается тело безвестного мужичка в пиджачке и кирзе, проживавшего на улице Ленина.

Тратить наш лес на то, чтобы в день начала войны публиковать эффектные фотографии наступающего вермахта, мы не будем. Поэтому тут нет фотографий немцев. Тут только наши. Наши в первый день войны, обескураженные солнечным жаром, воем «юнкерсов», близкой немецкой речью, отсутствием приказов, нехваткой снарядов, внезапным отсутствием связи и полным хаосом на дорогах. Наши, которые все-таки умудрились попасть в кадр, и наши, которых не зафиксировал в те июньские дни никакой фотограф, наши, стреляющие из винтовок, ползущие на животах, трясущиеся в кузовах полуторок, отирающие пот со лба под танковым шлемом, бегущие к самолетам, таящиеся от немцев в лопухах. Безымянные, сгинувшие в первые же дни, так никогда и не обретшие личных могил солдаты 22 июня 1941 года.

Пограничники за день до начала войны (фото6). У переднего капюшон маскхалата чуть сдвинут, так, чтобы освободить уши. За протокой — Буг, и с другого берега доносится рев моторов. Это немцы, уже не скрываясь, выводят танки к границе. Об этом докладывал еще 19 июня генерал-майор ВВС Захаров, облетевший на У-2 границу на протяжении 400 километров. Но у пограничников никаких новых приказов нет, и они патрулируют заросшие протоки в поисках шпионов и осматривают контрольно-следовую полосу в поиске нарушителей. А по ней через восемь часов пойдет не скрывающийся тайный лазутчик, а пахнущие металлом и раскаленными моторами немецкие танки.

Началось. Двое бойцов со скатками, в пилотках и обмотках бегут в огонь (фото 3). Этот выцветший старый кадр с какой-то ужасной силой передает хаос первого дня войны. Рушащийся забор, горящие деревья и море огня, заставляющее их низко припадать к земле. Они припадают, эти двое, и все-таки стреляют и продвигаются, продвигаются.

Советская пехота июня 1941 года (фото 1). В потоке публикаций, рассказывающих, как разваливалась наша армия в первые дни войны, как-то съежилось и исчезло знание о том, как она дралась. А она разваливалась и дралась, отступала и дралась, дралась у Белостока и Перемышля, который был взят немцами и тут же отбит у них… Посмотрите на лица этой пехоты. Эти лица охвачены паникой? Эти люди сейчас побегут?

Бывший кавалерист Первой конной армии, а теперь генерал-майор танковых войск, командир 6-го мехкорпуса Михаил Хацкилевич должен был ударом своей тысячи танков подрубить немецкий клин в его основании. Но с авиацией связи не было, части ПВО, вышедшие из Минска, до мехкорпуса не дошли, и поэтому вся его танковая армада двинулась в бой по проселкам Западной Белоруссии, ничем не прикрытая от атак немецкой авиации.

В декабре 1940 года, выступая на совещании командного состава РККА, командир 6-го мехкорпуса Хацкилевич говорил о том, что при вводе его корпуса в прорыв ему потребуется 100 вагонов боеприпасов в день. Не было никаких ста вагонов, не было даже десяти, связь прерывалась, приказы Павлова противоречили один другому, дороги за спиной были перерезаны далеко прорвавшимися немецкими частями, и все же Хацкилевич шел вперед и пытался сделать то, что должен.

В конце, когда от 6-го мехкорпуса уже оставалась только толпа людей и несколько танков, молодой генерал сам сел за рычаги Т-34. Точных сведений о его гибели нет, вернее, они есть, но противоречат друг другу. По одним сведениям, танк шел в бой с поднятыми люками, и немецкий солдат забросил туда гранату. По другим сведениям, Хацкилевич погиб еще раньше, и офицеры его штаба несколько дней вывозили тело командующего на бронемашине, пока немцы не уничтожили их всех.

На фото танк БТ-7, ворвавшийся в гущу немецкой колонны и смявший штабные автомобили (фото 2). Скорее всего, этот одинокий, один из сотен оставшийся в живых танк рыскал по проселкам, пытаясь найти дорогу на восток, но дороги были забиты бесконечными немецкими колоннами. Наконец танку надоело таиться и метаться, и он подстерег немецкий штаб. Все три люка подняты, людей нет, на заднем плане деревенька. Будем надеяться на лучшее: танкисты вылезли из танка и пешком ушли через деревеньку.

Те, кто представляет себе первую неделю войны как сплошной развал, пусть посмотрят на этого красноармейца (фото 5), спокойно стоящего в карауле у кучи немецких трофеев, украшенных немецким же флагом.

Развал был: развал управления, обморок командования, хаос приказов, неумение штабов. И в плен сдавались сотнями и тысячами. Но одновременно с этим была война, ожесточенная с первого же часа, неизвестная война на западной границе, со своими мимолетными победами.

Летчик Иван Копец за четыре года проделал путь от лейтенанта до генерала, от командира эскадрильи до командующего ВВС Западного округа. В Испании он был известен под именем Хосе. Там он дрался на всем, что умеет летать, в том числе на стареньком «Ньюпоре-52». В июне 1941 года под его командованием было больше тысячи самолетов, семьсот из которых он потерял в первый же день войны.

Нет фотографий Ивана Копца июня 1941 года. Мы можем только представить, что творилось весь день в душе этого высокого, физически сильного летчика. Он, будучи генералом, продолжал много летать. На земле этот уверенный в себе мужчина с хорошим, открытым лицом и зачесанными назад волосами любил курить трубку. Что с ним стало, неизвестно. Одна из версий, самая распространенная, гласит, что к концу дня 22 июня он покончил с собой. По другой версии, он был арестован и расстрелян. Безусловный факт состоит в том, что его ни в чем не повинная жена Нина получила пять лет лагерей. Заменивший его к концу дня 22 июня генерал-майор Таюрский был расстрелян 23 февраля 1942 года. Это не версия, а факт. Расстрелян не немцами, нашими.

На фотографии наш разгромленный аэродром (фото 4). И тут было то же самое, что и повсюду: хаос, отсутствие приказов или их противоречия, перебитая связь, растерянное начальство — и отдельные летчики, на свой страх и риск поднимавшие самолеты в воздух. Они шли на запад и сверху видели дороги, на десятки километров занятые немецкой пехотой, немецкой техникой. Некоторые летчики штурмовали эти колонны, другие пытались атаковать переправы на Буге, третьи вступали в бои с немецкими самолетами, шедшими на восток. Это была воздушная война одиночек против «Люфтваффе». И был молодой летчик Иванов, который через полчаса после начала войны, в половине пятого утра, когда уже было светло и стоял ослепительно прекрасный солнечный день, расстрелял в небе весь боезапас и на полном газу врезался в бомбардировщик «Хейнкель-111» прямо над Брестской крепостью, на глазах у сотен наших солдат. Это был первый таран первого дня войны, первый, но не единственный.