Премьера «Трилогии очков», нового спектакля Эммы Данте, одного из самых интересных режиссеров Италии, прошла в Неаполе. Весной спектакль будет показан в Риме, Милане, Париже. Летом — в Москве, на Х Чеховском фестивале.

Cайт Эммы Данте открывает заставка: на фоне рифленой жести, какой закрывают гаражи на задворках, — кружат куклы, пластмассовые принцессы в полиэстровых оборках.

«Мои персонажи — люди социальной черты. Маргиналы. Бедные, старые, больные. Падшие и отпетые», — говорит режиссер. Падшим и отпетым Данте верна в первых постановках, в прогремевшей «Кармен» в La Scala, в терпком спектакле о проститутках-трансвеститах Палермо Le Pulle (2010), в недавней премьере «Трилогия очков».

Но от политики обдуманного шока и от холодного минимализма социального театра «нулевых» Данте далека. Ее сценой правят цвет и жест, ее пропащие отчаянно мечтают о принцах — и смотрят с галерки «Лебединое озеро», размывая рабочий мэйк ап фонтанами слез. В сундуках, оклеенных лаковыми картинками, бьются феи, поливая подопечных сказочной бранью. Занавес пылает пунцовым, по больнице для бедных кружит радужная юла, старухи похожи на фею Фортуну, монахини — на Смеральдин.

Неореализм сплавлен с фьябами Гоцци. Диалект Палермо — с «физическим театром».

Сицилианка, родом из квартала, «где не ходили ни в театр, ни в церковь, потому что в этом не было нужды», — Данте уехала в Рим в 1990-м. Стала успешной актрисой, играла с Марчелло Мастроянни и Микеле Плачидо. Но когда заболела мать, Эмма вернулась домой.

«Не было ни надежд, ни денег. …Но чего у нас там навалом, так это безработных. Я собрала кружок молодых людей…» — говорила Данте много позже.

Так в 1999-м началась труппа Sud Costa Occidentale и постановки mPalermu, «Одиссея», «Медея», «Сын Пенелопы», «Моя жизнь», спектакль о сицилийской мафии Cani di bancata. В 2009-м Данте стала первой женщиной-режиссером, чья постановка открыла сезон в La Scala. Дирижером ее «Кармен» стал Даниэль Баренбойм. После премьеры 86-летний Франко Дзеффирелли сказал: «Эта синьора превратила «Кармен» в демонский шабаш… Баренбойм, выдающийся пианист и грандиозный дирижер… стал соучастником преступления». New York Times, напротив, писала: «Режиссура дала драме свежесть, порыв и иной фокус: «центром силы» явно оказались женщины. И кто знает? Может быть, противникам постановки просто неуютно видеть на сцене мужчин, так решительно сброшенных в статус «слабого пола»?»

Но «Трилогия очков» Эммы Данте заставляет забыть о феминизме. Лучшие сцены нового спектакля — о любви. Об отчаянном твисте молодоженов и медленном танго стариков. О том, как перебирают вещи мужа, с которым прожито полвека.

О премьере и о себе Эмма ДАНТЕ рассказала «Новой газете».

— Вы уехали в ранней юности из Палермо в столицу. Предполагали вернуться?

— Абсолютно не предполагала! Но вернулась на юг… и осталась там, потому что чувствовала провал в своей римской жизни. Вернулась с желанием покончить со всем этим: с театром, с кино. Да и покончила — как актриса.

И только когда начала писать и ставить, почувствовала себя на своем месте.

— Что началось раньше: тексты или режиссура?

— Все вместе. Мне хотелось не создать труппу, а собрать небольшое племя. Чтобы говорить с этим племенем на одном языке. И думать об одних вещах.

— Во что верует ваше племя?

— В верность. В честь: для меня это очень важное понятие. И еще: мне неинтересны благополучные люди. Никогда не буду делать спектакли о том, как буржуа пьет аперитив на меховом диванчике. Мои люди — маргиналы. Мои герои бедны. У них полно проблем, они — низы общества. Им, несомненно, нужна помощь. Но они не жалки!

Первый спектакль, mPalermu, был о семье, которая никак не может выйти из дома. Все готовятся, прихорашиваются… но «выход» рушится в общую склоку. И они никак, чтобы ни делали, не могут перейти свой порог.

Возник спектакль из двух мешков, которые я нашла на помойке. Из черных пластиковых мешков с одеждой пожилой женщины — видимо, недавно умершей. Жившей и умершей в Палермо. Вот все, что у нее было: платья, какие-то памятные пустяки, вся жизнь… Все оказалось никому не нужным.

И мы сделали спектакль о людях, которым никогда не удастся выйти из их жизни. Все костюмы были взяты из этих самых мешков.

Я ищу персонажей в сомнительных местах. На задворках Палермо. Мне нравится наблюдать на рынках, на площадях. В кабачках этих кварталов: люди в них забиваются, как в нору, прячутся в свои траттории. Мне нравится пересказывать современность: темную, грязную, отпетую жизнь.

Одна из задач театра — показать зрителям то, чего они никогда не заметят сами.

— Вы — и режиссер, и драматург своих спектаклей. Вы получили в 2009-м литературную премию за роман Via Castellana Bandiera. Почему вы верны сицилийскому диалекту — он ведь затрудняет восприятие спектаклей?

— В принципе конечно. Тексты оказываются равно непонятны и в Милане, и в Париже. Но мне это как раз нравится. Я бы сказала: наш театр все годы работает над потерей текста. Мы ищем язык тела, где пластика рождается из чувства, пытаемся извлечь движение из эмоции.

«Трилогия очков» — тоже работа над потерей текста. Там три спектакля. Все очень разные. Во всех персонажам снится то, чего у них нет. В первой части моряк, которого списали на берег, говорит о море. Команда его считала блажным… за то и списали. Теперь он строит себе палубу на земле.

Вторая часть: больной мальчик, тяжелый аутист, в приюте. Ему снится, что он просыпается, находит с миром контакт. Третья часть: старуха. Ей снится вся ее жизнь.

Я давно хотела поработать с этими тремя категориями: бедные, больные и старые.

Первая часть — сплошная говорильня. Во второй — текста гораздо меньше. В третьей — остается только движение. И самой большой точности требует работа над языком тела.

— Кто занимается пластикой с вашими актерами?

— Я сама. С самого начала. Когда я собирала труппу в Палермо в 1999-м — пришло очень много людей. Молодых, неопытных, любопытных. Я их попросила снять ботинки и выйти на сцену босиком. Чтобы хорошо ходить, нужно отлично чувствовать центр тяжести тела. И нужно много, долго ходить. Это хорошо, когда актер набил мозоли.

Снять ботинки и набивать мозоли согласились лишь двое. Они и до сих пор со мной.

Первая часть «Трилогии очков» — «Святая вода», моноспектакль Кармине Марингола. Кармине — и актер, и соавтор сценографии «Трилогии очков». А также — муж Эммы Данте. И такой же пылкий читатель Достоевского и Чехова, как сама Эмма.

Спектакль о бедных, больных и старых пылает цветом и текстом. Качаются карминовые обводы на носу лодки Кармине. Канаты кадрируют актера. Хронометры белым облаком висят над ним. И монолог матроса, списанного на берег, пылает: «Я видел осьминога-арлекино — его щупальца были окрашены во все цвета радуги… вокруг него плясали тропические рыбки… И Христа в Рио, я его видел: он нырял с холма Корковадо, широко расставив руки». «Люди Данте» не жалки: тоску старика об отнятом у него море театр превращает в оду видимому миру. В песнь благодарности рифам, лучам и айсбергам, галеонам и рыбам.

Второй спектакль, «Замок Циза», назван по имени католического приюта для неизлечимых. Его сестры милосердия — монахини — инфантильны и любопытны, вздорны и суеверны… но пластика их хлопот вокруг неизлечимого аутиста Никола полна чего-то большего. Зритель вздрагивает, когда старые девы бьют в неподвижное тело гимнастическим мячиком. Когда больному на руку надевают обруч… и он, раз за разом, падает и гремит. Когда, потеряв равновесие, падает сам больной.

Но наступает катарсис, написанный без слов, — на языке тела. Обруч на руке расслабленного вздрагивает. И еще раз. Начинает вращение, сливается в бешеную радугу. А монахини, замерев от восторга невозможного исцеления, следят за ней.

«Чудо об исцелении расслабленного» к финалу окажется сном самого больного. Но в прежних спектаклях Эммы Данте жизнь казалась беспросветной мукой, на которую обречен человек, — и спросить за это не с кого. Крайне напряженные — на самом-то деле — отношения ее театра с идеей Бога всегда взрывались монологом гневного отрицания.

А в «Трилогии очков» на пластическом языке сильнее всего сказано о реальности чуда.

…В антрактах по лестницам театра, в толпе зрителей скользят две тени. Предельно старые, зловещие в пластике одряхления, в буйной седине париков и старческой «гречке» на щеках их масок — Он и Она идут по фойе в танго.

Это герои третьей части, супруги Балларини. Строго говоря: вдова и тень ее мужа.

Она достает старый пиджак — и так гладит потрепанный твид, что из сундука встает призрак синьора Балларини. Танец 90-летних так выразителен, так пластически четко являет разницу между ведущим и ведомой, мужчиной и женщиной, что дряхлость и маски сползают с обоих. И по сцене твистуют молодожены 1950-х.

Эта ода любви (по сюжету она окажется сном) — самая сильная часть спектакля.

Социальный театр, гневный театр, театр униженных и оскорбленных — пришел к теме обыкновенного чуда. И говорит о нем… собственно, на том же языке. С тем же этическим накалом, который дает силу всем спектаклям Эммы Данте.