«Позитив — это, знаешь, что? Чтоб было за что переживать».

Эмигрировал Коржавин в 1973 году. А с 1989-го стал приезжать в Россию. И считает, что тогда его эмиграция и закончилась. («Какая ж это эмиграция, если можно приезжать?!»)

О причинах отъезда когда-то говорил мне так: «Безнадега замучила. Стали вызывать в прокуратуру, задавать разные вопросы. Я это уже проходил…».

В Америку уезжал доживать, уезжал умирать. А было ему всего сорок семь лет.

И вот декабрь 2010 года, Бостон, и восьмидесятипятилетний Коржавин рассказывает:

«Эмиграция — страна графомании. Сюда приезжали, чтобы реализоваться. «Нас там не печатали, будем здесь!» Обо мне тут одна дама сказала: «Ну, вы же — официоз…» Из-за того, что я был членом Союза писателей… Хорошая женщина это сказала, кстати».

И — дальше: «Когда приехал в Америку, тут все были ценнее, чем я. Но я ни на секунду не подумал, что они правы, а я нет». — «А что вам о вас пытались здесь внушить?» Коржавин — четко и быстро: «Что я — говно. Но я был не согласен».

Помолчав: «Графоманы и русисты нападали на меня долго. Пока в России реально не возникла горбачевская перестройка, я жил здесь, как в осаде. Однако нисколько не поддавался. Писал стихи, писал статьи. За шестнадцать лет эмиграции у меня вышло два поэтических сборника «Времена» и «Сплетения». Я печатался в «Континенте». Ко мне «посевцы» хорошо относились. Но гениями здесь были — кто? Синявский и Бродский. А я их гениями не признавал. Следовательно — от зависти…». — «Насколько я знаю, Бродский, к примеру, вас ценил». — «Я его тоже. Он очень талантливый человек. Я не против него лично выступал… Я просто боялся, что многие пойдут под влиянием заграницы. И я говорил: Россия вообще-то впитывала иностранные влияния, но никогда Россия не спрашивала у Запада, как ей относиться к русской литературе. До эмиграции я уже прошел серьезный путь и не мог унизиться до мельтешения. У меня же в одном стихотворении сказано: «И я, с высот такой тоски, здесь ни к кому в ученики сходить не собираюсь…».

Самой Америке Коржавин благодарен: «За то, что она меня приняла, за то, что содержит, за то, что я тут живу. Роль Америки вообще велика. И это — хорошая страна. Вот мама моей жены Любани говорила: «Тут все для людей». Ей было шестьдесят девять лет, когда она приехала к нам в Бостон. И ей одной сразу дали хорошую двухкомнатную квартиру в нашем доме».

Любаня вспоминает: когда она впервые зашла в американский магазин грампластинок — расплакалась. Каждая запись любой классики минимум в десяти разных исполнениях. Любаня очень музыкальный человек. А Коржавин совсем немузыкален. Слушая песни, говорит: «Слова хорошие — музыка мешает». Правда, замечает Любаня, Коржавин никогда так не говорил об Окуджаве или о Галиче, чьи песни очень любит.

Его любимый тост: «Выпьем за уцеление России».

Я так и вижу, как он это говорит… Встает, поднимает рюмку, сосредотачивается и так искренне, так переживательно произносит: «За уцеление…». Либеральные друзья за это «уцеление» обзывают Коржавина империалистом и государственником. Он не обижается. Говорит: «Без России мне хана» или «Россия — смысл и любовь моей жизни». И любит Россию открыто, не таясь, абсолютно по-детски. Объясняет просто и доходчиво: «Патриотизм — это любовь. А не способ самоутверждения». И сразу этим отсекает от себя патриотов по вызову. А в августовский путч 1991 года звонил мне из Америки и плакал. Боялся, что на очередные семьдесят лет «силы небытия» пришли…

Еще из бостонских записей: «У нас всегда был ориентир на Запад. Устройство жизни и все такое… А западная цивилизация — она тоже не идеальна. Вот что такое — свобода экономики? Делай все, чего хочет экономика? Так тоже нельзя. Нужны лимиты возможностей. В основном эти лимиты дает религия. Внутренняя религия».

И тут я должна покаяться. Коржавина уже выписали из больницы. Он дома. От операции отходит тяжело. Но отходит. Любаня в Интернете читает ему мои заметки. Я звоню постоянно, и вот третьего дня получаю втык. «Деточка! — говорит мне классик мягко, но твердо. — Ты что меня атеистом сделала?» Пытаюсь оправдываться: писала только с его слов или со слов его друзей… А он: «Когда я в 1991 году крестился, то сказал батюшке, что не собираюсь становиться религиозным реформатором, я просто примкнул к христианству, которое для меня высшая истина. И я, деточка, основные догмы христианства принимаю…». Потом телефонную трубку берет Любаня и разговор заходит о загробной жизни: «Я спрашиваю Эмочку: «Ну, а ты меня там узнаешь?». А он: «Я не знаю, что будет там…»

Коржавин часто повторяет: «А жизнь серьезна все равно», но смешное любит и рассмешить умеет. Вот, к примеру, написал «Русско-американскую народную песню».

Ах вы, strawberry (клубника), вы raspberry (малина) мои,Год назад папаша смылся из семьи.Там где blueberry (черника), где cranberry (клюква) цветет,Притаился, даже адреса не шлет.

Тонет blackberry (ежевика) в тумане,Нежен цвет.Трудно жить нам без папани — Money (деньги) нет.

Любаня, разливая чай: «Эмочка — ангел. Он совершенно незлопамятный. Причем абсолютно искренне не помнит зла». Коржавин — огрызаясь: «Откуда ж ты знаешь, если я забываю?» Любаня — спокойно: «Потому что ты раньше мне что-то рассказал, а потом забыл… Но вот на Симонова, Эмочка, у тебя такая злая эпиграмма…». Коржавин: «Я написал эту эпиграмму после того, как он принял участие в какой-то кампании, против Пастернака, кажется.

_ Вам навеки остаться хочется Либералом средь черносотенцев, Ваше место на белом свете Образ точный определит. Вы — лучина. Во тьме она светит, А при свете она коптит»._

Любаня: «Ну, представляете, какая это пощечина! Но интересно, что много позже, когда нам в Москве нужны были квартира и прописка, Симонов был первый, кто пытался помочь. Он сам звонил мне. К сожалению, тогда ничего не вышло, но он не запомнил зла. А ведь можно было на всю жизнь обидеться, Эмочка же его просто отрицает». Коржавин: «А у меня была еще одна эпиграмма. На Слуцкого.

_ Он комиссаром быть рожден, И облечен разумной властью, Людские толпы гнал бы он К не понятому ими счастью. Но получилось все не так: Иная жизнь, иные нормы… И комиссарит он в стихах — Над содержанием и формой._

Я когда Слуцкому это прочитал, он сказал: «Ну что ж, про Симонова ты обиднее написал».

Любаня: «Эма даже не понимает, что он может кого-то обидеть… Как-то мы были в Мюнхене, на радиостанции «Свобода», где в честь Эмы устроили русский обед, и там был один начальник, американец, и от него зависело, дадут Эме работу в штате или не дадут. Так вот, Эма сел со своими друзьями, весело хохотал, не обращая никакого внимания на этого американца. Американец страшно обиделся, в штат Эму не взяли. Вот если есть человек, от которого что-то зависит, то Эма всегда умудрится испортить с ним отношения, показав полное пренебрежение…».

Девятнадцатилетним Коржавин написал стихотворение, которое начиналось так: «Была эпоха денег,/Был девятнадцатый век,/И жил в Германии Гейне,/Невыдержанный человек». Тогда, в 1944 году, студентом-первокурсником он ходил зимой в валенках, шинельке, буденовке… Его называли последним романтиком…

Кстати, об эпохе денег. Готовлю эту третью часть «Коржавина live» в номер, перечитываю коржавинские стихи и натыкаюсь вот на это:

** Поражение**

«Все катится к черту?» — вот так про свой город и дом!И вьюнош гордится мошенством, как верностью рыцарь. Раз гибнет Россия, то доблесть — нажиться на том.И надо успеть, и нельзя не успеть поживиться.<…>Все — давний мой бунт и последняя мудрость моя,А вьюнош традиции верен в своих похожденьях.Как некогда мы ускользающий смысл бытия,Он ищет упорно путей к отмыванию денег.

Он — наша свобода. Ее воплощенье и бред.И вот на свободу натравлена ярость народа.И кто-то решает: «Раз так, значит, выбора нет.Придется его защищать, защищая свободу».

А я не могу… Тошно, вьюнош, хоть нет уже сил!..Свободу люблю, хоть, как в знанье, в ней много печали.Мне стыдно. С чего? Ведь не я же тебя породил.Не мне ты внимал… Что ж я вдруг за тебя отвечаю?

Прости меня, вьюнош, за то, что ты вырос таким.Коррозии духа способствует времени сырость.Я все претерпел, сделал все, чтоб ты вырос другим.Прости меня, вьюнош, не вышло – другим ты не вырос.

Закончено 6 октября 1995 года. А дико современно.

А там, в Бостоне, в декабре 2010-го, мы как-то вечером заговорили с Коржавиным о позитиве. Коржавин сказал: «Сам положительный взгляд, позитивное начало — это не советская власть выдумала. Это, знаешь, что? Чтоб было за что переживать». И — задумавшись: «Самовыражение — это условие. Не задача, не цель. Но для самовыражения нужен ты сам. Чтоб ты сам был. Без самовыражения нет искусства. Но если одно только самовыражение — то тоже нет искусства. Самовыражение без откровения никому не нужно».

И опять — о России: «В нашей жизни побеждали глупейшие и подлейшие. Это было. И все равно страна не испохабилась».

Уезжая из Бостона, говорю Коржавину, что очень его люблю, что многие в России его очень любят. Он: «И я вас всех люблю». И — со вздохом: «Но я такой не солидный…»

* Окончание. Начало в №2 от 14 января и в №5 от 21 января 2011 года